Голос
Шрифт:
— Больше подарков? — переспросил Эрленд. — Да нет, все было одинаково. Точно как в стихотворении: «По крайней мере, свечи и открытки». [19] Иногда хотелось получить что-то более дорогое, но мы были довольно бедны. Все были небогатыми в то время.
— А после того, как твой брат погиб?
Эрленд не ответил.
— Эрленд? — позвала Ева.
— После того, как он пропал, больше не было рождественских праздников, — ответил он.
19
Слова
После гибели его брата никаких праздников в честь рождества Спасителя больше не устраивалось. Целый месяц прошел с его исчезновения, и в доме не было ни веселья, ни гостей, ни подарков. Обычно в сочельник к ним приходили родственники матери. Пелись рождественские песнопения. Дом был небольшой, и люди садились вплотную друг к другу, излучая тепло и радость. В тот злополучный год мама отказалась кого-либо приглашать. Отец погрузился в глубокую депрессию и несколько дней пролежал в постели. Он не принимал участие в поисках младшего сына, будто знал, что это ни к чему не приведет. Будто ему было известно, что сын погиб. Он оказался бессилен, и ни он, ни кто-либо другой не смогут ничего с этим поделать, никогда. И виноват в этом только он, он один.
Мать была неутомима. Она следила за тем, чтобы Эрленда выхаживали как следует. Подбадривала поисковые группы и сама ходила в горы. Обессиленная, спускалась с плато уже в сумерках, когда продолжать поиски было бессмысленно, и снова шла в горы, как только рассветало. Когда стало ясно, что мальчик ее, скорее всего, умер, она продолжала искать его с неменьшей энергией. Только когда наступила зима и всей своей снежной тяжестью завалила двор, а погода сделалась непредсказуемой, мать прекратила свои походы. Нужно было посмотреть правде в глаза: ребенок погиб в горах, и ей придется ждать до весны, чтобы начать поиски его тела. Каждый день она смотрела вверх на плоскогорье и иногда шептала проклятие: «Чтоб вас тролли сожрали за то, что вы взяли моего мальчика!»
Мысль о гибели брата была невыносимой, и Эрленду стали сниться кошмары, в которых он пробивался сквозь метель, тонул в снегу, подставлял свою маленькую спину вьюге и умирал под ее завывания. Он просыпался с криками, в слезах.
Эрленд не понимал, как его отец мог сидеть спокойно дома, пока другие выбивались из сил. Казалось, трагедия уничтожила его, превратила в апатичную развалину. Эрленд размышлял о силе скорби — ведь отец его был человеком стойким и энергичным. Утрата сына мало-помалу высасывала из него жизненные соки, и он так никогда и не оправился полностью.
Позже, когда все вошло в свое русло, его родители в первый и последний раз поссорились по поводу случившегося, и Эрленд узнал, что мама не хотела отпускать отца в горы в тот день, но он не послушал ее. «Ну, раз уж ты все-таки уходишь, — сказала она, — оставь хоть мальчиков дома». Он лишь отмахнулся от ее слов.
И рождественские праздники больше никогда не были такими, как прежде. Родители со временем волей-неволей примирились с трагедией. Мать никогда не напоминала отцу о том, что он не
— Почему здесь так холодно? — спросила Ева Линд, запахивая поплотнее куртку.
— Отопление не работает, — ответил Эрленд. — Что у тебя слышно?
— Ничего. Мама сошлась с каким-то отморозком. Познакомилась с ним на вечере баянной музыки в «Пивной хижине». Ты даже представить себе не можешь, что это за прощелыга. Прикинь, до сих пор бриолинит волосы, да еще начес сооружает, носит рубашку со стоячим воротничком и начинает щелкать пальцами, как только услышит по радио какое-нибудь старье типа: «Гордо плывет мой корабль…». [20]
20
Патриотическая исландская песня.
Эрленд улыбнулся. Когда речь заходила об «отморозках» матери, которые, казалось, с каждым годом становились все ущербнее, Ева превосходила себя в язвительных комментариях.
Они снова помолчали.
— Все пытаюсь вспомнить, какой я была в восемь лет, — ни с того ни с сего сказала Ева. — На самом деле я ничего не помню, кроме дня рождения. То есть самого праздника тоже не помню, просто помню день. Я стояла на площади перед домом и думала: «Вот день моего рождения, и мне исполнилось восемь лет». И почему-то это совершенно незначительное воспоминание с тех пор преследует меня. Одна только мысль: «Вот мой день рождения, и мне восемь лет».
Она взглянула на Эрленда:
— Ты сказал, что твоему брату было восемь лет, когда он погиб.
— Мы отмечали его день рождения летом.
— Почему его никогда так и не нашли?
— Не знаю.
— Но он все еще там, на плоскогорье?
— Да.
— Его останки?
— Да.
— Восьми лет от роду?
— Да.
— Ты был виноват в этом? В том, что он погиб?
— Мне было десять лет.
— Да, но…
— Никто не был виноват.
— Но ты наверняка думаешь, что…
— Куда ты клонишь, Ева? Что ты хочешь выяснить?
— Почему ты не встречался со мной и с Синдри после того, как ушел от нас? — спросила Ева Линд. — Почему ты не пытался остаться с нами?
— Ева…
— Мы ничего не значили, так?
Эрленд не ответил и посмотрел в окно. На улице опять повалил снег.
— Ты связываешь эти два события? — спросил он наконец.
— Я до сих пор не получила объяснений по этому поводу. Мне пришло в голову…
— Что это как-то связано с моим братом? С тем, как он погиб? Ты хочешь провести параллель?
— Не знаю, — сказала Ева. — Я не понимаю тебя. Я с тобой познакомилась всего несколько лет назад, и это я тебя разыскала. Трагедия с твоим братом — единственное, что мне известно о тебе, исключая тот факт, что ты легавый. Я никогда не могла понять, как ты мог оставить нас с Синдри, своих детей.