Голос
Шрифт:
Элинборг появилась в дверях и жестами объяснила Эрленду, что не понимает, почему они не могут сейчас же арестовать девушку.
— Где нож? — спросил Эрленд.
— Нож? — повторила Осп, подходя к нему.
— Нож, которым вы воспользовались?
Она задумалась на мгновение.
— Я положила его на место, — ответила она. — Как следует вымыла его в служебном кафетерии и избавилась от него до вашего появления.
— И где же он находится?
—
— На кухню, где хранятся все ножи?
— Да.
— В отеле около пяти сотен таких ножей, — в отчаянии произнес Эрленд. — Как прикажете его искать?
— Можете начать с ресторана, — посоветовала Осп.
— С ресторана?
— Наверняка им сейчас кто-нибудь пользуется.
34
Эрленд передал Осп в руки Элинборг и других полицейских и поспешил наверх за Евой Линд, ждавшей его в номере. Он вставил пластиковую карту в щель замка, распахнул дверь и увидел, что Ева Линд открыла настежь окно и, сидя на подоконнике, смотрит, как снег падает на землю несколькими этажами ниже.
— Ева, — тихо окликнул ее Эрленд.
Она что-то ответила, но он не расслышал.
— Пойдем, дорогая, — сказал он, тихонько приближаясь к ней.
— Кажется, что так легко это сделать, — проговорила Ева Линд.
— Ева, пойдем, — ласково позвал Эрленд. — Пойдем домой.
Она обернулась и посмотрела на него, потом кивнула.
— Надо идти, — еле слышно сказала она, спрыгнула на пол и закрыла окно.
Эрленд подошел к дочери и поцеловал ее в лоб.
— Как ты думаешь, я украл у вас детство, Ева? — тихо спросил он.
— Что?
— Так, ничего.
Он долго смотрел ей в глаза. Иногда он видел в них белых лебедей.
Но сейчас они были черными.
В лифте у Эрленда зазвонил телефон. Он сразу же узнал голос.
— Я только хотела пожелать вам счастливого Рождества, — прошептала Вальгерд в трубку.
— И вам того же, — ответил Эрленд. — Счастливого Рождества.
Когда они спустились в вестибюль, Эрленд заглянул в ресторан, переполненный иностранными туристами, которые брали праздничное угощение в буфете и болтали одновременно на всевозможных языках, так что радостный гам разливался по всему первому этажу. Эрленд никак не мог избавиться от мысли, что кто-то из них держит сейчас в руке орудие убийства.
Он сообщил старшему администратору, что, возможно, Розант подослал к нему
Эрленд заметил, как директор изумленно разглядывает Еву Линд издалека. Следователь решил притвориться, будто не видит его, но толстяк на удивление шустро преградил им путь.
— Я лишь хотел поблагодарить вас. Вы, разумеется, не должны платить за проживание в отеле!
— Я уже заплатил, — ответил Эрленд. — Будьте здоровы.
— А что с Генри Уопшотом? — спросил директор, следуя за ним по пятам. — Что вы с ним сделаете?
Эрленд остановился. Ева Линд, которую он держал за руку, взглянула на директора пустыми глазами.
— Мы отошлем его британцам. Что-то еще?
Толстяк в нерешительности переминался с ноги на ногу.
— Вы намерены что-либо предпринять в связи с тем, что горничная ввела вас в заблуждение относительно командированных?
Эрленд чуть заметно ухмыльнулся.
— Вас это беспокоит? — спросил он.
— Это ведь ложь!
Эрленд обнял Еву за плечи, и они направились к выходу.
— Посмотрим, — бросил следователь.
Пока они пересекали вестибюль, Эрленд заметил, что люди останавливаются и растерянно оглядываются по сторонам. Слащавые американские рождественские песенки стихли, и Эрленд порадовался в душе. Похоже, старший администратор внял его пожеланиям и поменял музыку, доносившуюся из громкоговорителей. Он вспомнил о непроданных пластинках Гудлауга. Эрленд спросил Стефанию, где, по ее мнению, они могут храниться, но она не знала. Не могла даже вообразить, где брат мог их спрятать, и не особенно надеялась, что они когда-нибудь найдутся.
Постепенно шум в ресторане стих. Гости удивленно переглядывались и запрокидывали головы, пытаясь определить, откуда исходит это восхитительное ангельское пение, ласкающее слух. Официанты замерли, прислушиваясь к музыке. Точно само время на мгновение остановилось.
Эрленд и Ева Линд вышли из отеля. Эрленд напевал про себя псалом, так замечательно исполненный юным Гудлаугом, всей душой откликаясь на страстную мольбу в голосе мальчика.
«Отче, зажги во мне огонек жизни на миг…»