Голос
Шрифт:
— Что с тобой происходит? — Очередная затяжка.
— Ничего, — буркнул Эрленд.
— Рождество на тебя плохо влияет?
— Никогда не понимал смысла этого праздника, — произнес Эрленд, думая о своем. Он смотрел в сторону кухни и искал глазами шеф-повара.
— Нет, — уж Марион просто так не отстанет, — для тебя в этом празднике слишком много веселья и радости, на мой взгляд. Почему бы тебе не сойтись с какой-нибудь женщиной? Ты еще не стар. Куча баб готова ухаживать за занудой
— У меня уже был опыт, — сказал Эрленд. — Что тебе удалось раскопать?
— Ты имеешь в виду свою жену?
Эрленду вовсе не хотелось обсуждать личную жизнь.
— Прекрати, — сказал он.
— До меня дошли слухи…
— Я сказал, прекрати, — разозлился Эрленд.
— Ладно. Меня не касается, как ты живешь. Единственное, что я знаю, так это то, что одиночество обрекает на медленную смерть.
Повисло молчание.
— Но у тебя есть дети, правда ведь?
— Может, сменим тему? — сказал Эрленд. — Ты…
Он не стал продолжать.
— Что я?
— Что ты тут делаешь? Не проще было позвонить?
Проницательные глаза изучали Эрленда; на старческом лице появился намек на улыбку.
— Мне сказали, что ты ночуешь в отеле и не вернешься домой на праздники. Что с тобой происходит? Почему ты здесь застрял?
Эрленд не ответил.
— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
— Мне ли не знать, каково это — тяготиться собой. Когда не можешь выкинуть из головы собственную скотскую сущность. Бывает, забудешься ненадолго, но потом опять вспоминаешь и начинаешь заново пережевывать старую жвачку. Пытаешься заглушить вином, сменить обстановку, ночевать в отеле, когда становится совсем невыносимо.
— Марион, — попросил Эрленд, — оставь меня в покое.
— Владелец пластинок с записями Гудлауга Эгильссона сидит на золоте, — последовал внезапный переход к делу.
— Почему?
— Сегодня они стали редкостным сокровищем. Конечно, очень мало тех, у кого есть эти пластинки, или тех, кто хотя бы знает об их существовании. Но тот, кто в курсе, готов отдать за них невероятную сумму. Пластинки Гудлауга — настоящий раритет в мире коллекционеров и пользуются большим спросом.
— Насколько сумма «невероятна»? Несколько десятков тысяч крон?
— Может быть, несколько сотен тысяч. За каждый экземпляр.
— Несколько сотен тысяч? Ты шутишь?
Эрленд выпрямился на стуле и подумал о Генри Уопшоте. Он понял, зачем тот приехал в Исландию встречаться с Гудлаугом и для чего хотел получить его пластинки. Уопшотом руководило не только восхищение юным певцом, как он пытался это представить. Эрленд осознал, почему англичанин на авось передал Гудлаугу полмиллиона.
— По моим сведениям, мальчик
— А сам голос-то имеет значение?
— Мне кажется, что качество записанной музыки не так важно, как сама пластинка. Музыка может быть дурной, но если подходящий отрывок должным образом воспроизведен известной студией звукозаписи в нужное время, ее ценность не будет знать границ. Так что вопрос таланта исполнителя не первостепенный.
— Что сталось с остатками тиража, ты не знаешь?
— Неизвестно. Потерялись в потоке времени или просто угодили на свалку. Такое случается. К тому же тираж был невелик, возможно, всего сотня-две экземпляров. Причина, по которой пластинки так дороги, как раз в том, что их сохранилось во всем мире лишь несколько штук. Вдобавок певческая карьера мальчика оборвалась рано, и речь идет только об этих двух пластинках, выпущенных в один и тот же год. Сдается мне, что потом он потерял голос и больше никогда не пел.
— Бедняга опозорился во время концерта, — сказал Эрленд. — Дал петуха — так это называется, когда ломается голос.
— И вот много лет спустя его находят убитым.
— Если цена этих пластинок достигает нескольких сотен тысяч?..
— Да?
— Разве это не подходящий мотив для убийства? Мы нашли у него в комнате по экземпляру каждой пластинки. В помещении больше практически ничего не было.
— Это указывает скорее на то, что его враг вряд ли представлял себе ценность пластинок.
— Ты полагаешь, он их не крал? — усомнился Эрленд.
— В каком они состоянии, эти пластинки?
— Как новенькие. Никаких пятен или загибов на конвертах, и я даже затрудняюсь сказать, слушал ли их кто-нибудь раньше…
Эрленд и Марион Брим переглянулись.
— Может быть, оставшийся тираж хранился у Гудлауга? — продолжил следователь.
— Почему бы и нет?
— Мы нашли у него ключи, но не можем определить, от чего они. Где он мог хранить эти пластинки?
— Совсем не обязательно, чтобы это был весь тираж. Возможно, только какая-то часть. У кого же еще они могли сохраниться, как не у самого исполнителя?
— Не имею представления, — сказал Эрленд. — Мы задержали одного коллекционера, приехавшего из Великобритании, чтобы встретиться с Гудлаугом. Скрытный старикан, пытался ускользнуть от нас. Почитатель юного хориста. Он единственный, насколько мне известно, представляет себе цену пластинок Гудлауга. Собирает пластинки с записями юных хористов.