Голос
Шрифт:
— Я предоставил твоей матери право решать. Возможно, мне надо было проявить твердость, чтобы получить разрешение на встречи с вами, но…
— Ты не подумал об этом, — догадалась Ева.
— Неправда.
— Точно. Почему? Почему ты не позаботился о своих детях, как положено?
Эрленд молчал и смотрел в пол. Ева вытащила третью сигарету. Она встала, подошла к выходу и открыла дверь.
— Стина может встретиться с тобой завтра, здесь, в отеле, — сказала она. — В полдень. С этой новой грудью ты ее ни с кем не спутаешь.
— Спасибо, что поговорила с ней.
— Не за что, — бросила
В дверях она замешкалась.
— Что ты хочешь? — спросил Эрленд.
— Не знаю.
— Нет, я имею в виду рождественский подарок.
Ева взглянула на отца.
— Я бы хотела вернуть своего ребенка, — прошептала она и тихонько закрыла за собой дверь.
Эрленд тяжело вздохнул и долго сидел без движения на краю кровати, но потом вернулся к просмотру кассет. На экране мелькали человеческие существа, озабоченные предпраздничными хлопотами, большинство с пакетами и коробками с рождественского базара. Эрленд добрался до пятого дня перед убийством Гудлауга — и тут увидел ее.Он не сразу заметил эту женщину, но что-то сработало в его мозгу, и он остановил кадр, отмотал пленку назад и пересмотрел эпизод. Внимание Эрленда привлекло вовсе не ее лицо, но скорее ее поведение, походка. Высокомерие! Он снова нажал на «пуск» и разглядел отчетливее, как она вошла в отель. Эрленд заново прокрутил пленку в ускоренном режиме. Через полчаса она снова появилась на экране, выходя из отеля. Быстро прошла мимо банка и сувенирных магазинов, не оборачиваясь ни направо, ни налево.
Эрленд поднялся с кровати и уставился на экран.
Это была сестра Гудлауга.
Которая в глаза не видела своего брата уже много лет.
День пятый
22
На следующий день поздно утром Эрленда разбудил шум. Он долго отходил от тяжелого сна без сновидений и поначалу никак не мог понять, откуда исходит это невыносимое дребезжание, заполнившее весь его маленький номер. Эрленд всю ночь просматривал кассеты, одну за другой, но сестра Гудлауга больше нигде не появилась. Эрленд даже и мысли не допускал о том, что она пришла в отель по чистой случайности, что у нее могли быть другие дела, помимо встречи с братом, с которым, по ее словам, она десятилетиями не поддерживала связи.
Эрленд обнаружил ложь. Он знал, что нет ничего ценнее при расследовании, чем разоблачение лжи.
Трезвон не прекращался, и мало-помалу Эрленд осознал, что звонит телефон. Он взял трубку и услышал голос директора отеля.
— Вам нужно спуститься на кухню, — сказал толстяк. — Здесь человек, с которым вы должны поговорить.
— Кто? — спросил Эрленд.
— Юнец, который заболел и ушел домой в тот день, когда мы нашли Гудлауга, — сообщил директор. — Приходите скорее.
Эрленд вылез из постели. Он так и спал в одежде. Прошел в ванную комнату и взглянул в зеркало. Столько дней не брит, щетина отросла. Когда он провел по ней рукой, то услышал такой звук, будто наждачной бумагой потерли по неотесанному дереву. Борода была густой и жесткой, как у его отца.
До того как спуститься, Эрленд позвонил Сигурду Оли и попросил его вместе с Элинборг съездить
На кухне Эрленда ждал директор отеля в обществе тощего мужчины не старше тридцати. Полицейский подумал, что, возможно, такое впечатление создается на фоне толстяка-директора: всякий, кто вставал около него, выглядел худышкой.
— А, вот и вы, — выдохнул директор. — А то мне уже начинает казаться, будто это я веду ваше расследование, нахожу свидетелей и все такое прочее.
Он взглянул на своего служащего:
— Расскажи, что тебе известно.
Молодой человек начал рассказывать. Педантично вдаваясь в детали, он поведал о том, как почувствовал недомогание около полудня в тот день, когда Гудлауга нашли в подвале. Закончилось тем, что его вырвало — он еле-еле успел добежать до помойного ведра на кухне.
Служащий смущенно покосился на начальника.
Ему разрешили уйти домой, где он и пролежал больной с температурой и болью в костях. Живет он один и новостей не слушал, поэтому и молчал до сих пор. А сегодня утром он снова вышел на работу и узнал о смерти Гудлауга. Известие потрясло его до глубины души, хотя он плохо знал швейцара. Молодой человек работал в отеле всего год. Но время от времени они разговаривали с покойным, и он даже спускался к Гудлаугу в комнату и…
— Да, да, да, — нетерпеливо перебил его директор. — Все это неинтересно, дорогой Денни. Продолжай.
— В то утро до того, как я ушел домой, на кухню пришел Гулли и спросил, не могу ли я дать ему нож.
— Он просил нож с кухни? — уточнил Эрленд.
— Да. Вообще-то он хотел ножницы, но я не нашел их и предложил ему нож.
— Он объяснил, зачем ему понадобились ножницы или нож?
— Ему нужно было что-то подправить в костюме Деда Мороза.
— В костюме Деда Мороза?
— Он толком ничего не объяснил, вроде собирался распороть какие-то швы.
— Он вернул нож?
— Нет, при мне не возвращал. Но я ушел в полдень и не знаю, что было дальше.
— Что это был за нож?
— Гулли сказал, что ему нужен острый, — ответил Денни.
— Вот такой, — вмешался директор, который дотянулся до ящика и вытащил оттуда небольшой нож для мяса с деревянной ручкой и тонким зазубренным лезвием. — Мы кладем эти ножи на стол, если заказывают говяжий антрекот. Не пробовали? Пальчики оближешь! Эти ножи режут как по маслу.
Эрленд взял нож и внимательно осмотрел его, размышляя о том, что, возможно, Гудлауг сам предоставил убийце оружие, которым его прикончили. Подумал также, что швы на наряде Деда Мороза, возможно, служили лишь благовидным предлогом, а на самом деле Гудлауг поджидал кого-то у себя в комнате и хотел иметь нож под рукой. Но нож мог остаться на столе, если он и впрямь подпарывал им что-то, а нападение произошло неожиданно, без подготовки, было чем-то спровоцировано на месте. В таком случае выходит, что убийца Гудлауга пришел на встречу безоружным, далеким от кровожадных намерений.