Голограф
Шрифт:
Компания разбилась на группы с темами разговоров от стоимости шмоток до новой премьеры на Таганке. Ляля подходила со мной то к одним, то к другим, легко включаясь в разговор. Мне это было неинтересно, но надо было как-то встраиваться в жизнь, и я просто слушал, стараясь запомнить, если услышу что-то важное. Но вот один из гостей заявил:
— Хватит кормить нахлебников, и пусть «братья» в республиках сами живут как умеют. А Россия должна стать самостоятельным демократическим государством.
Тут уж я не выдержал и встрял:
— Их тут же приберут к рукам самые демократические
— Если Россия войдет в демократическое содружество, она станет равноправным членом, и никаких врагов не будет.
— Почему вы решили, что нас там ждут? Там ждут наше сырье, возможно, некоторые технологии, готовы забрать умные головы, а наше население им не нужно – у них своего хватает.
— Коммунист, что ли? — спросил парень в темно-синем костюме.
— Упаси бог, — ответил я, — только и в сказки о сладкой жизни для всех в либеральной России не верю.
Похоже, здесь наступает Горбачевское время, когда элите стал надоедать коммунизм, и мечты о красивой жизни и несметных богатствах стали застилать разум. Ляля, наблюдавшая за словесной перепалкой, удивленно спросила:
— Леша, что на тебя нашло? Ты что, против красивой жизни? Здесь платье от-кутюр стоит дороже зарплаты профессора. Да и то, набегаешься, пока привезут оттуда.
— Платье от-кутюр и там носят не все. Почему ты думаешь, что в западной Европе нам с тобой приготовлено теплое место?
— Ты сегодня какой-то резкий, — обиженно отвернулась Ляля.
Пустышка за красивым фасадом, только о тряпках и думает, решил я, выпив рюмку коньяка. Ничего хорошего здесь не услышу. Закололо в затылке. Оглянувшись, заметил чем-то знакомого седого мужчину, напряженно смотревшего на меня из угла комнаты.
— Sorry Alex, did we meet in Barcelona? — спросил онподойдя через минуту.
— No, you'rewrong, — ответил я, вспомнив, где его видел.
Присмотревшись, я понял, что это не тот полицейский, а только похож на него: тот был черноволос, а этот, мало, что седой, еще и обтрепан жизнью, весь в крупных морщинах. В это время, услышав наш разговор, подошел Серж:
— Вы уже познакомились?
— Мне кажется, мы уже знакомы, — заявил седой, в упор глядя на меня.
— Впервые вижу.
— Тогда познакомьтесь, корреспондент Нью-Йорк Таймс, Фрэнк Митчелл, здесь пишет репортаж о российских ученых. Алексей Аваргин, один из ученых, о которых вы пишете, Фрэнк.
Кивнув, я отошел к Ляле, стараясь побороть растерянность.
— Откуда ты знаешь Митчелла? Ты был в Барселоне? — сразу спросила Ляля.
— Ты же слышала, он ошибся.
— Ничего он не ошибся, я по твоему виду это поняла.
— Ну, иди, доложи в КГБ.
— Дурак! Мне-то мог бы сказать. Значит, был там, а мне лапшу на уши вешал. Видел, как там красиво живут? Ты что, против?
— Пойми ты, я не против красивой жизни, только эти ценители либеральных свобод тянут нас не в красивую жизнь, а в гнилое болото.
Слова Фрэнка вывели меня из себя. Я не мог понять, как «гуманист» из Барселоны попал сюда. Или это не он, но тогда как он узнал о Барселоне? Или он один из тех, что наставляли меня на путь истинный в Заречном и в Греции? Твари,
— Зайдешь? — спросила она, выйдя из такси. Сославшись на головную боль, я отказался и, попрощавшись, уехал домой на той же машине. На следующий день, проходя мимо приоткрытой двери в соседнюю комнату, услышал голос какой-то женщины:
— Да не нужна ты ему, вчера его видели на Пушкинской площади с красивой женщиной. Лучше бы обратила внимание на Антона – он с тебя глаз не сводит.
Ответа Нади не разобрал, и быстро прошел к себе, не дай бог, подумают, что подслушиваю. Она зашла с видом побитой собаки через полчаса, держа в руках копию из американского журнала. Если бы она знала, что Ляля не стоит ее мизинца. Мне хотелось прижать ее к себе, погладить волосы и сказать, что дороже ее у меня никого нет, но я только забрал бумаги и велел зайти за переводом через час.
После обеда проторчал у Матвеева, обсуждая план работ, и, выходя из проходной, встретил Надю. Оказалось, что нам по пути, и, не удержавшись, я проводил ее до дома, дорогой налюбовавшись ею вдоволь. На следующий день после работы, выйдя из проходной, увидел на аллее Надю, мило беседующую с Фрэнком. Стоя в сторонке, я дождался, пока он не уехал, и подошел к ней.
— Что от тебя хотел Митчелл?
— Ты его знаешь? Он готовит репортаж о российских ученых, и хотел бы написать о тебе. Расспрашивал, чем ты занимаешься, часы вот подарил. Дешевая штамповка, наверное, но все равно, красивые. — Я, взяв ее за запястье, осмотрел часы:
— Это не штамповка. ORIS, Швейцария. Сапфировое стекло, механика с автозаводом, 300 метров водозащита. Две штуки баксов, не меньше.
Надя удивленно посмотрела на часы, потом на меня:
— Зачем он это сделал? Как мне их вернуть?
— Зачем возвращать? Носи на здоровье. Может, он запал на тебя. — Надя покраснела.
— Я верну, где мне его найти?
— Прости, я пошутил. Он сам найдет тебя. Часы не возьмет. Если будет спрашивать обо мне, говори, как есть. Если увидит, что между нами ничего нет, он отстанет.
— Он шпион?
— Если бы! Все намного хуже. Держись от него подальше, и от меня тоже – это опасно для тебя.
— А для тебя? Ты сам в опасности?
— Нет. Я ему не по зубам. Но он может шантажировать тобой, если почувствует, что ты дорога мне.
— А я …?
— Все, хватит об этом. Прости, я больше не смогу провожать тебя. — сказал я и быстро зашагал домой.
По дороге зашел в магазин: по утрам стало холодать, надо бы что-то купить на осень. То, что я там увидел, можно было надевать только темной ночью, спрятавшись под одеялом. Лучше уж куплю у спекулянтов, немного денег есть. В девять вечера раздался звонок, и, открыв дверь, я увидел перед собой мужчину лет сорока, который показал удостоверение КГБ. Предложил ему сесть и спросил, что ему нужно.