Голограф
Шрифт:
С экономикой было не лучше. Большинство прибыльных предприятий принадлежало иностранным компаниям, в основном, американским. Оставшиеся нищие заводы висели тяжким грузом на бюджете страны. Безработица перевалила за тридцать процентов, процветала коррупция. В бывших союзных республиках было еще хуже. Если в России нефть и газ худо-бедно поддерживали экономику, там не было и этого.
Политическое управление страной постепенно переходило к американцам. С Украиной и Грузией здесь не воевали, а чего бодаться, если все задорно, с песнями, идут в отечески раскрытые объятия дяди Сэма.
Здесь настолько все было запущено, что убийство одного негодяя ничего не решало – на его место пришел бы точно такой же, но мне было по душе то, что они хоть что-то пытаются делать. Решили все еще раз продумать, и Надя стала собираться домой. Юра хотел проводить ее, но она сказала, что доберется сама. Мне тоже настала пора уходить, и, договорившись держать связь, мы с Надей вышли на улицу.
Я предложил проводить ее, в ответ она пристально взглянула на меня и неожиданно согласилась. По дороге к ее дому Надя искоса посматривала на меня, видимо, складывая свое мнение обо мне.
— Я совершенно не узнаю вас: всего неделю назад я брала у вас интервью, и видела перед собой усталого человека с потухшим взором. Теперь вы совершенно другой.
— Лучше или хуже? — спросил я, затаив дыхание.
— Лучше, — улыбнувшись, успокоила меня Надя, — вы, кажется, предлагали поужинать? Я ужасно проголодалась, а дома у меня пустой холодильник.
Вот это да! Женщина, которую я дважды терял, и которую минуту назад считал недосягаемой, дарила неожиданную надежду найти ее вновь, но, в то же время, я уже боялся загадывать вперед, избегая нового разочарования. Я предложил выбрать место на ее усмотрение, и она привела меня в ресторан, стоявший среди деревьев на полпути к ее дому.
За ужином Надя расспрашивала о двух других своих воплощениях и надолго задумывалась, видимо, представляя себе, как бы могла сложиться ее жизнь. Она жалела Надю и Алексея в Заречном, пыталась представить себя в Италии и Испании, и, наконец, призналась, что видела меня во сне. Тогда она выпросила у редактора интервью со мной, и, побеседовав с Алексеем, поразилась разнице увиденного во сне и наяву. С ней разговаривал человек, лишенный воли, безразличный ко всему. Он был только внешне похож на того, которого она видела во сне.
У нее проснулся чисто журналистский интерес, и она подробно расспрашивала обо мне, об установке, и о том, что я теперь собираюсь делать. Я объяснил ей, что постараюсь умотать отсюда, как только запущу установку, и пусть со всем этим разбираются те, кто сделал из страны задний двор Америки.
— Ну, да, это легче всего, — усмехнулась она, а что вы говорили насчет взрывчатки?
— Завтра посмотрю, как там контролируют поступающие материалы.
Пока мы беседовали, заиграла музыка, и на маленький танцпол вышли несколько пар. За соседним столом расположилась группа кавказцев, судя по разговору, перекупщики с ближайшего рынка, и к Наде подошел один из них, приглашая к танцу. Она вопросительно посмотрела на меня – я пожал плечами. Надя усмехнулась и отказала ему. Тогда ее пригласил
Во время танца я осторожно притянул ее к себе, она окинула меня удивленным взглядом, но не отодвинулась. На минуту мне показалось, что я вернулся в Сан-Ремо, но того ощущения счастья не было. Если там я прижимал к себе нечаянно раскрывшуюся Надю, здесь передо мной была уверенная в себе самодостаточная женщина, осторожно изучающая меня. Мазнув взглядом по залу, я наткнулся на злое лицо кавказца, внимательно смотревшего на нас из-за стола. Похоже, он еще доставит мне забот.
И верно, не успели сесть за стол, как подошел самый упитанный из их компании:
— Дэвушка, приглашаю тэбя за наш стол.
— Пфф, – фыркнула Надя, брезгливо смерив его взглядом, и отвернулась. Толстяк зло по-своему что-то процедил, но отошел. Через полчаса их стол опустел. За ужином незаметно пролетело время, и в десять, расплатившись, я вышел с Надей на улицу. Невдалеке в тени деревьев стояли четверо кавказцев. Увидев меня, они пошли наперерез, и умело окружили нас, прижав к стене.
— Ты можешь идти, — предложил толстый, — а дэвушка пусть останется с нами.
Драться с четырьмя подонками глупо, перестрелять их к чертовой матери, и все. Я выхватил пистолет, опуская флажок, и передернул затвор.
— Нэ надо, — выдохнул толстяк и попятился, — нэ стрэляй. — Остальные резво отскочили в стороны.
— Пошли вон, — бросил я, и они, зло оглядываясь, ушли за деревья.
— Спасибо. — поблагодарила Надя, придя в себя от испуга. — Вы убили бы их?
— Не задумываясь. Понимаете, я терпеть не могу хамов, которые как шакалы нападают на людей, собравшись в стаи. У меня половина друзей – кавказцы разных национальностей, но эти – подонки, отбросы, которых можно найти в любой нации, они позорят свои народы.
До самого дома она задумчиво посматривала на меня, не говоря ни слова, и лишь перед домом, тихо сказав: — Не пропадай, — быстро вошла в подъезд. «Не пропадай» звучало намного приятней, чем «Не пропадайте». Может, начать обживаться здесь? Ведь, неизвестно, куда меня занесет в следующий раз, может, там и жить-то будет невозможно.
Утром сел в машину и поехал в институт. Он располагался недалеко от Надиного дома на территории бывшей испытательной лаборатории отраслевого НИИ, и представлял собой два одноэтажных здания, один из которых был лабораторным, другой – административным корпусом. Я когда-то ставил там спектралку, поэтому безошибочно нашел дорогу в лабораторию. Перед дверью встретил какого-то лысого хмыря, который, поймав меня за руку, сразу запричитал:
— Что же вы творите, Алексей Владимирович, вы помните, что вытворяли вчера в пьяном виде? — Я изобразил усердную работу мозгами и, нацепив виноватую улыбку, лихорадочно думал, что же он такое натворил.
— Вы показали американкой делегации такое, что мне потом пришлось долго извиняться за вас. Как же так можно?
— Ну, это совсем другое дело, — успокоился я, этим можно и фак показать, в самый раз будет.
— Нас ждет Кроуфорд, он рвет и мечет в вашем кабинете.
— Идите первым, — подтолкнул я его, надеясь, что он приведет меня туда, куда надо.