Голод (пер. Химона)
Шрифт:
Дойдя до выхода изъ парка, я опять увидлъ стараго карлика, котораго я обратилъ въ бгство. Таинственная газета лежала раскрытой около него на скамейк; въ ней находились всякаго рода съдобныя вещи, которыя онъ теперь уничтожалъ. Я хотлъ къ нему подойти и извиниться, попросить прощеніе за мое поведеніе, но меня оттолкнулъ его аппетитъ; его старые пальцы, подобно десяти скрюченнымъ когтямъ, противно вцпившіеся въ жирный бутербродъ, вызвали во мн тошноту, и я прошелъ мимо него, не заговоривъ съ нимъ. Онъ меня не узналъ; сухіе, деревянные глаза его пристально смотрли на меня, но выраженіе его лица не измнилось…
Я продолжалъ свой путь.
По привычк я останавливался передъ каждой
Придя домой, я нашелъ на стол записку отъ моей хозяйки, въ которой она мн предлагала заплатить за квартиру впередъ или выхать какъ можно скоре. Я не долженъ сердиться на нее, она вынуждена поступать такъ. Съ почтеніемъ фру Гундерсенъ.
Я написалъ предложеніе своихъ услугъ купцу Кристи въ Гренландлерстъ, № 31, положилъ въ конвертъ и отнесъ внизъ въ почтовый ящикъ на углу; затмъ я вернулся въ свою комнату и слъ въ качалку. Становилось все темнй и темнй. Мн трудно было держаться на ногахъ.
На слдующее утро я проснулся очень рано. Было еще совсмъ темно, когда я открылъ глаза, и лишь долгое время спустя я услышалъ, какъ часы въ квартир надо мной пробили пять. Я хотлъ снова заснуть, но мн не удалось; я становился все бодрй, лежалъ и думалъ о тысяч разныхъ вещей.
Вдругъ мн приходятъ въ голову нсколько хорошихъ фразъ, которыя можно было употребить для какого-нибудь эскиза или фельетона, — очень удачныя выраженія, которыя никогда раньше мн не попадались. Я лежу, повторяю эти слова и нахожу, что они превосходны. Понемножку къ нимъ присоединяются другія; вдругъ я совсмъ ободрился, всталъ и хватаюсь за карандашъ и бумагу. Во мн какъ-будто вдругъ открылась какая-то жила, слово слдуетъ за словомъ, образуется общая связь, составляется положеніе, сцена слдуетъ за сценой, и удивительное чувство овладваетъ мною. Я пишу, какъ одержимый духомъ, и заполняю безъ передышки одинъ листъ за другимъ. Мысли такъ нахлынули на меня, что я пропускаю массу подробностей, которыя я не могу достаточно скоро записать, хотя работаю изо всхъ силъ. Я весь переполненъ матеріаломъ, и каждое записываемое слово какъ-будто вкладывается мн въ уста.
Долго, очень долго длится это рдкое мгновеніе! Пятнадцать, двадцать исписанныхъ листовъ лежатъ у меня на колняхъ, когда я, наконецъ. кончилъ и отложилъ въ сторону карандашъ. Если эти бумаги имли цнность, то я спасенъ! Я соскакиваю съ постели и одваюсь. Становится все свтле; я могу уже разобрать подпись инспектора внизу у моей двери, а у окна уже такъ свтло, что я свободно могу писать. Я тотчасъ же принимаюсь переписывать мои бумаги начисто.
Удивительный ароматъ свта и красокъ поднимается отъ моихъ фантазій; я останавливаюсь то передъ одной, то передъ другой фантазіей и говорю себ, что это самое лучшее, что я когда-либо читалъ. Я опьяняюсь отъ блаженства, надуваюсь отъ самолюбія и кажусь себ замчательнымъ. Я взвшиваю на рук рукопись и оцниваю ее по первому впечатлнію въ 5 кронъ. Ни одному человку не придетъ въ голову торговаться изъ-за 5 кронъ; напротивъ, и 10 кронъ были шуточной цной, если принять во вниманіе качество содержанія,
Я совсмъ не собираюсь отдать даромъ такую удивительную работу; насколько я знаю, подобныхъ романовъ не находили на улиц. И я остановился
Въ комнат длалось все свтлй; я взглянулъ внизъ на дверь и могъ безъ труда: разобрать тощія, похожія на скелеты, буквы объявленія двицы Андерсенъ о саванахъ, направо въ воротахъ. Положимъ, прошло уже нкоторое время съ тхъ поръ, какъ пробило 7 часовъ.
Я поднялся и всталъ посреди комнаты. Если обдумать это дло, то письмо фру Гундерсенъ пришло во-время. Собственно говоря, эта была комната не для меня; такія шаблонныя зеленыя гардины на окнахъ и такъ много гвоздей по стнамъ, чтобы вшать свой гардеробъ! А эта несчастная качалка въ углу, — это какая-то насмшка, а не качалка; можно было до упаду надъ нею смяться. Она была черезчуръ низка для взрослаго человка; кром того, она была такой узкой, что съ трудомъ можно было сойти съ нея. Короче говоря, комната не была приноровлена къ тому, чтобы заниматься въ ней духовной работой, и я не могъ дольше терпть это ни подъ какимъ видомъ! Я уже и такъ долго терплъ, молчалъ и мирился съ этимъ сараемъ.
Возбужденный надеждой и радостью и занятый своими замчательными эскизами, которыя я каждую минуту вынималъ изъ кармана и перечитывалъ, я хотлъ тотчасъ же приняться за перездъ съ квартиры. Я вытащилъ свой узелъ, — красный платокъ, въ которомъ было два чистыхъ воротничка и немного смятой газетной бумаги, въ которой я принесъ домой хлбъ; свернувъ одяло, я сунулъ въ него оставшуюся писчую бумагу.
Потомъ, предосторожности ради, я осмотрлъ вс углы, чтобы убдиться, что я ничего не забылъ; не найдя ничего, я подошелъ къ окну и посмотрлъ на улицу. Темное, сырое утро; у обгорвшей кузницы не было ни одного человка, а бльевая веревка на двор съежилась отъ дождя и натянулась между двумя стнами. Все это было мн давно знакомо; я отошелъ отъ окна, взялъ свой узелъ подъ мышку, кивнулъ объявленіямъ инспектора и двицы Андерсенъ и открылъ дверь.
Вдругъ я вспомнилъ свою хозяйку; вдь я долженъ былъ извстить ее о своемъ отъзд, чтобы она видла, что она иметъ дло съ порядочнымъ человкомъ. Я письменно поблагодарю ее за т нсколько дней, которые я пробылъ сверхъ срока. Увренность, что я теперь спасенъ на долгое время, такъ сильно овладла мною, что я пообщалъ даже этой женщин 5 кронъ, когда въ слдующій разъ буду проходить мимо нея; я хотлъ еще разъ ей доказать, какого честнаго человка она имла у себя въ дом.
Записку я оставилъ на стол.
Еще разъ я остановился у двери и обернулся. Какое-то сіяющее сознаніе, что я опять пробился, приводило меня въ восторгъ и вселяло въ меня благодарность къ Богу и ко всему міру. Я всталъ на колни у своей постели и громко благодарилъ Бога за милость, оказанную мн сегодня утромъ.
Я зналъ, о, я зналъ, что это вдохновеніе! Пережитое и записанное мною было удивительное дяніе неба, отвтъ на мою вчерашнюю мольбу.
— Это Богъ! Это Богъ! — воскликнулъ я и плакалъ отъ вдохновенія надъ своими собственными словами; порой я останавливался и прислушивался, нтъ ли кого-нибудь на лстниц. Наконецъ, я поднялся и пошелъ, безшумно я спустился по ступенямъ и незамченнымъ достигъ двери.
Улицы блестли отъ дождя, выпавшаго утромъ, небо низко нависло надъ городомъ, и нигд не мерцалъ солнечный лучъ. Который теперь можетъ быть часъ? По привычк я направился къ Ратуш и увидлъ, что теперь половина девятаго. Значитъ, мн оставалось еще нсколько часовъ; было бы совершенно безполезнымъ притти въ редакцію раньше 10, даже 11 часовъ; такъ что до тхъ поръ я могу скитаться и думать, какъ бы мн раздобыть что-нибудь, чтобы позавтракать. Впрочемъ, сегодня я не боялся, что мн придется голоднымъ лечь спать. Эти времена, слава Богу, прошли! Тяжелое время, скверный сонъ… Теперь все пойдетъ хорошо.