Год сыча
Шрифт:
– Ни слова больше, эксплуататор трудового народа! Ты ж меня по самую маковку загрузил, нечистая сила.
Хохот усиливается, точно резко прибавили звук. Должно быть, Акулыч что-то шепчет собравшимся про меня, корча уморительные рожи.
– Гуд бай, мудрый пенис, – басит мент, еле подавляя ржание.
– Чао, бочка на колесиках, – отвечаю я, но телефон уже бьет отбой.
Внезапно мною овладевает жуткая хандра: до того хочется очутиться среди гогочущих ментов, почувствовать, что рядом свои ребята! Чертово одиночество чертового частного несчастного сыча!
29 августа. Среда. Последние дни лета тихие, светлые
– Грустно, что я не поэт, Шуз! Накатал бы сейчас: «Закружилась листва золотая в розоватой воде на пруду, словно бабочек легкая стая с замираньем летит на звезду…» Не припомню, кто написал.
– Вроде Пушкин, – предполагает Шуз.
– Кстати, в этом году довелось мне пообщаться с одним стихотворцем…
– Повествуй! – требует Шуз.
– Как-то заявился ко мне молодой красавчик, таких я только по телику да на обложках журналов видел. К тому же очень денежный – хозяин фирмы по продаже женского белья. И заявил, что жена его, возможно, ходит налево. Вытащил фотографию своей половинки: переводчица с испанского, а на вид – французская модель. Затем развернул газетку и указал на снимок в правом нижнем углу. При этом в горле его что-то забулькало. Поглядел я на фотку: мужик лет пятидесяти, очкастый, плешивый, по бокам черепа торчат остатки волосенок. Под снимком текст: «Известный в городе поэт такой-то выпустил новый сборник стихов…» И прочее. У меня отвисла челюсть, а парень горестно закивал головой: «Да, именно в этого старпера она и втюрилась, по верным сведениям, то и дело бегает к нему домой». – «В чем же заключается моя задача?» – спрашиваю. – «В том, – отвечает, – чтобы узнать, дошло у них до постели или нет, и представить доказательства».
Первым делом я занялся рифмачом. Квартирку свою он практически не покидал, раз только сбегал в магазин за продуктами и водкой. Вечером его посетила жена клиента. Подрулила в шикарном авто и процокала в убогий подъезд. Через час с минутами вышла. Перед сном я звякнул парню и спросил, не попахивает ли изо рта его супруги? Он твердо ответил: нет. Похоже, поэт предпочитал клюкать водочку в одиночестве. Поразмыслив, я решил встретиться с рифмоплетом лицом к лицу. Первое – таким шагом я мог разом поставить точку над i. Второе – ужасно хотелось с настоящим поэтом поговорить.
Купил сборничек его стихов. Дома почитал, ни фига не понял, но постарался запомнить хоть несколько строчек. Потом позвонил, представился поклонником и напросился в гости. Вечером следующего дня я перешагнул порог его фатеры. Шуз, понимаю, это звучит неправдоподобно, но она оказалась еще захламленнее твоей…
– Обижаешь, начальник. Такого не может быть.
– Сначала пришлось туговато. Попытался выдать наизусть его стишок, самый короткий, запутался и увял. Но стихотворец уже завелся с пол-оборота и принялся гудеть свои вирши без передышки. Вечер поэзии в мои планы не входил. Я достал бутылку водки, разлил по стаканам. Он оприходовал свою порцию, но декламацию не бросил. Я снова налил – с тем же результатом. Это уже напоминало стихийное бедствие. Я не слишком вежливо перебил его и сказал, что не прочь сбегать еще за бутылкой. Тогда он, не переставая завывать, двинул на кухню и притаранил початую емкость. Разлили, выпили. Ну, думаю, сейчас поговорим по-человечески. Не тут-то было: заливается-поет. Вдруг звонок. Явилась жена клиента. На окружающем фоне она показалась мне чем-то вроде феи. Села смирненько и замерла, не отрывая взгляда от окосевшего поэта. Тот будто
Утром проснулся я с гудящей головой. Все же договорился с клиентом о встрече. Когда подкатил к кинотеатру «Арена», парень уже торчал на посту возле своего белого «кадиллака» и приплясывал от нетерпения. Я прокрутил ему признание бедного импотента. Едва не ревя от счастья, он отвалил мне бабок больше, чем договаривались, оседлал «кадиллак» и умчался вдаль. А я глядел вслед и думал: чему радуешься, дурачок? Да, телом жена принадлежит тебе, но душой-то – старому клоуну, сочинителю стихов, в которых ты смыслишь не больше, чем тушканчик в дифференциальных уравнениях. А эта измена куда серьезнее…
– Стихоплету подфартило, что он инвалид, – уверенно изрекает Шуз. – Поэту в любви следует быть несчастным. Лишь тогда он создаст шедевры любовной лирики.
– Тогда мне повезло, что не пишу стихов. Невелика радость терзаться из-за женщины, – говорю я, усмехаясь над собой – горько и тайно. Не могу же я рассказать Шузу про Анну. – Впрочем, если начистоту, иной раз так хочется любви, которая бы сожгла, и возродила, и снова сожгла. Семейное счастье, признаться, немного пресно.
– Так. Три страдающих мужика, – подводит итог Шуз. – Красавец боится потерять жену. Пиит не может поиметь любимую женщину. Ты предаешься мечтам о бурной страсти. Один я спокоен. Если приспичит, снимаю девку – и никаких проблем. Я счастливее вас, ребята.
Мне нечего ему возразить. К тому же подает голос мобильник, и Акулыч урчит в мое ухо:
– Извиняй, браток, что долго не выходил на связь. Завертелся. Отвечаю по мере поступления вопросов. Первое. Мужика из управления по здоровью населения пристрелили из «макарова», причем сделали контрольный выстрел в башку. Работал профессионал. А енто, сам понимаш, верная криминальная разборка. Убиенный был связан с лекарствами, а там денег – лопатой греби. Ну а где они, проклятые, которые не пахнут, там уголовщиной так и смердит. Второе. Клыка хлопнули опять-таки из «макара», и тоже с контрольным выстрелом в тыкву.
– Пистолет один и тот же?
– Разные.
– Хоть один из стволов прежде засвечивался?
– Первый – да. За последних три годочка применяли его аж пять раз. И не промахивались. Киллера, само собой, не нашли. А вот второй – чистенький, впервые высунулся, постреленок. По моему разумению, в случае с Клыком мы имеем откровенный висячок. Желавших отправить ентого бизнесмена к праотцам было предостаточно. За свою короткую, но яркую и плодотворную жизнь натворил он столько «хорошего», что я бы его собственными руками…
– Спасибо, друг.
– Не за что.
В его голосе вяло проскальзывает усталость. Он отключается, даже не схохмив напоследок.
4 сентября. Вторник. Вчера напросился на встречу с Французом, бывшим замом Клыка, ныне и. о. президента «Одиссея энд Орфея», и получил милостивое разрешение явиться сегодня на рандеву в десять утра.
Забросив в желудок глазунью собственноручного производства и залив круто заваренным чаем, одеваюсь, спускаюсь в лифте, выхожу из подъезда. Холодновато. Небо мутное. В воздухе стоит белесый туман, из-за которого привычный двор, огромный и неуютный, кажется загадочным, а пересекающие его люди странными и значительными, как инопланетяне.