Год сыча

Аде Александр

Отец молчит, барабаня пальцами по столу, спрашивает безразлично:

– Что еще о нем скажешь?

– На уровне интуиции… Думаю, он одинок. Нет, вполне возможно, что семья имеется, но в душе он – сиротливый трухлявый пенек. От этого тома, который столько лет нераскрытым проквасился на полке, несет неизбывной тоской…

– Охота тебе гадости про людей говорить, – перебивает отец.

– Хорошо, хорошо, готов молчать. Я буду молчаливой галлюцинацией, – примирительным тоном вворачиваю я слова Бегемота.

– Понимаю, –

не унимается он, зло блестя глазами из-под неряшливых бровей. – Это ты нарочно. Дескать, скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Так?

Молча пожимаю плечами. Доканываем пятую бутылку. Отец пытается подавить раздражение и от этого злится еще сильнее. Прощаемся. Он крепко жмет мне руку, заглядывает в глаза. Вижу, что он любит меня, но от этого не становится ближе.

Спускаюсь по мрачной лестнице. Дом сталинской постройки, солидный и чопорный. На улице сыплет нудный мелкий дождик, предвестник скорой осени. Накидываю на голову капюшон, бреду к остановке. Хорошо было бы сесть за руль «жигуля», но я приехал на трамвае, заранее зная, что накачаюсь пивом, черт бы его драл.

В душе опустошенность и злость – как бывает всякий раз после встречи с отцом. Громыхая, проходит один трамвай, другой, а я растерянно торчу на остановке и не могу решить, в какую сторону податься. И вдруг вспоминаю про исцеляющую музыку Чукигека. Вот что мне сейчас надо!

Целенаправленно шагаю в сторону вокзала, благо недалеко, спускаюсь в сумрачный переход, сворачиваю в боковое его ответвление, но Чукигека не застаю.

В сущности, в этом абсолютно нет ничего удивительного: расписание у парнишки свободное, играет на скрипочке, когда пожелает, но гулкая пустота перехода добавляет к моей тоске тягостное ощущение потери. Становится еще поганее, и в душе будто темнеет, как в этом бетонном царстве, напоминающем склеп.

* * *

20 августа. Понедельник. Около часу дня заглядываю в облюбованный Чукигеком переход. И вновь встречает меня звенящая пустота. Казалось бы, на кой сдался мне Чукигек, призрак из далекого детства? Но его отсутствие отчего-то тревожит меня. Оно почти осязаемо, будто в том месте, где он стоял со своей подругой-скрипкой, образовалась воронка, и меня со свистом втягивает в нее.

Пока не удостоверюсь в том, что с пацаном ничего не случилось, не успокоюсь…

* * *

21 августа. Вторник. Стахановцев, 31-а. Второй этаж. Бывшая квартира Чукигеков. Звоню. Отворяет бородатый мужик лет пятидесяти в грязно-белой футболке, истасканных черных штанах и драных носках. Морда опухшая с перепоя, но черты мягкие, почти благородные. Чистопородный бич.

Глядит на меня выжидающе. В потухших глазенках вековая апатия, как у старого измаявшегося животного.

– Мне бы постояльца вашего повидать.

– Женьку, что ли? Помер, – без особых эмоций произносит мужик.

– То есть как?

– А вот так. – Он вяло тянет дверь на себя.

– Папаша, – укоризненно говорю я, – куда спешишь?

Посидим рядком, покалякаем ладком.

И достаю из пакета бутылку водки – купил, предчувствуя, что предстоит общение с тунеядцами-алкоголиками. В мутных желеобразных зенках мужика загорается тусклый огонек вожделения. Он поворачивается, нетвердо движется вглубь квартиры. Топаю следом.

На голой, уставленной разномастными бутылками кухне меня встречает его сожительница: тупое курносое вздувшееся лицо, под гляделками синяки – почти обязательное приложение к физии пьющей женщины. Не интересуясь, кто я такой и зачем явился, она режет хлеб, достает из древнего холодильника остаток масла и плавленый сырок – один на троих.

Выпиваем по полстакана. Жую хлеб, галантно отказавшись от сырковой пайки в пользу дамы, чем заслуживаю ее благодарный взгляд. Зато мужик супится, смотрит на меня косо и неприязненно. Похоже, ревнует. Не от этого ли «фонари» у его подруги?

– Женька-то отчего в ящик сыграл? – спрашиваю. – Видел его недавно. Здоровый, веселый.

– Он же наркоманом был, – презрительно цедит мужик. – От передозы и загнулся.

– Как наркоманом? – вполне искренно поражаюсь я.

– А вот так.

Наливаю им оставшуюся в бутылке сорокоградусную.

– А себе? – удивляется моему альтруизму мужик.

– Мне нельзя, за рулем, – вру я, хотя припилил на троллейбусе.

Он залпом, пока я не передумал, вливает в себя водку.

Достаю из пакета вторую бутылку. Воодушевление пьянчуг достигает гомерических размеров. Не дожидаясь, когда они окончательно освинеют, задаю вопрос:

– А вы что, видели, как он колется?

– Жена однажды видала, – мужик торопливо вливает в себя жидкий огонь, передергивается, занюхивает хлебной корочкой. – У него дверь не запирается.

– Ага, – подтверждает женщина заплетающимся языком. – Захожу к нему, не помню зачем (в глазах мужика вспыхивает тяжелая ревность), а он рукав рубашки закатал и шприц в руку тычет…

– Умер он здесь?

– Не. Менты сказали, возле Широкого тракта.

– Ого. Далековато. – И как бы мимоходом интересуюсь: – А где Женька наркоту эту проклятую брал?

– Слышь, – мужик уставляет на меня неподвижные кровавые зенки, – тебя как зовут?

– Королек.

– Странное имя… А меня Косс-тя… Ко-сста-нтин… А ее Ра-и-сса… Ра-я… Насчет того, где Женька наркотики доставал, даже не за-го-вари-вай… Ясно?.. Менты нас уже трясли. Мы четко сказали: не знаем.

– Бросьте, ребята, я же не мент. Мы с Женькой росли вместе. Встретил его как-то в переходе возле вокзала, где он на скрипочке нажаривал, ну и договорились, что в гости к нему приду. Вот, явился, на тебе.

– Может, кое-что нам известно… – бормочет мужик, еле ворочая языком и распадаясь на глазах, – да лучше помолчим… Нам еще пожить хочется…

«На кой ляд тебе такая жизнь», – думаю я и с чувством затягиваю любимую: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня!..» По собственному опыту знаю: сильно размягчает душу. Если водкой алкашей не пронял, песней добью.