Год сыча

Аде Александр

Вскоре голоса опоек перекрывают мой, заполняют кухоньку, двор, вселенную.

– Жалко парнишечку, – по щекам Раисы струятся слезы – то ли песня так подействовала, то ли осознание того, что и вторая бутылка безнадежно пуста.

– Найти бы сучар, которые Женьку к наркоте приучили, – ору я, – убил бы!

– А че их искать, – лепечет женщина, шмыгая носом. – Тута они, под нами.

Сожитель замахивается на нее кулаком.

– Ты чего, курва, язык вываливаешь!

Она отшатывается и валится со стула.

– Спокойно, ребята, – миролюбиво

уговариваю мужика. – Брэк! Костя, я тебя уважаю. Но ты пойми. Больно мне. Женька – хороший парень. И ведь нашлась сволочь, посадила его на иглу.

– А чего она, дура, пошла языком молотить, – как обиженный ребенок бубнит угомонившийся Костя. – Молчать надо в тряпочку.

– Иди ты… – огрызается с пола Раиса. – Человек за друга переживает. Шастал Женька в квартиру под нами. Там девки живут. Точно говорю, они ему наркоту давали.

– А, ну их всех, – отмахиваюсь я. – Не стоят они нашего гнева. Споем, ребятки!

И мы снова дерем горло, и наши души взлетают под потолок и выше, неудержимо стремясь к невидимым звездам, недостижимым и бесстрастным…

Когда выхожу из квартиры, защелкнув за собой английский замок, алкаши спят: он – за столом, она – на полу. Блаженны сирые духом, они – как дети. Но лично я таким ребятеночком быть не согласен.

Под рассыпчатым дождиком шагаю к маме.

Пересекаю вечерний двор, почти не изменившийся со времен пацаненка Королька. Только зачем-то срубили кусты акации, что росли по периметру. Помню, в детстве мы лопали маленькие желтые цветочки, которые называли «собачками». И голодными вроде не были, а в такой входили раж, объедали кусты едва ли не дочиста. Серый при этом так забавно двигал челюстями, что мы катались от хохота. Он обиделся и «собачек» при нас уже не ел. Однажды в дождливый день, когда двор точно вымер, я глянул в окно и увидел Серого, сновавшего среди кустов и уплетавшего цветочки…

Смешными были мы в детстве. Даже Серый…

Учуяв запах водки, мама одаривает меня неодобрительным взглядом, но никаких нравоучений по этому поводу не читает. Кормит своим фирменным салатом и общается по душам.

– Между прочим, наш дом в следующем году сносят.

– Ну это еще бабушка надвое сказала. Сколько раз грозились, а воз и ныне там.

– Теперь уже точно. Нас переселят, а здесь построят бетонную махину. Из одной окраины переберусь в другую, на Юго-Запад. А ведь тридцать два годочка тут прожила, не шутка. Когда нам эту квартиру дали, я беременной была, ходила вот с таким животом. Сюда и из роддома тебя принесла. Кричал ты жалобно так, точно мяукал… А покину эту хибару с радостью. Надоела до чертиков.

Я понимаю маму: немного веселья было у нее в этом домишке. Работала, поднимала сына, ишачила по хозяйству. И все будто зря. Ушел муж, умерла мать, сын завел свою семью и поселился отдельно. За что ей любить стены, видевшие ее слезы?

– А где твоя дражайшая вторая половинка? – ехидно интересуется мама, и уже по одному ее тону можно понять, насколько ей ненавистна моя жена. – Чего это она никак не заглянет?

Или боится? Я не кусаюсь.

– Мам, давай откровенно. Она прекрасно понимает, что ты ее терпеть не можешь.

– Ну да, – мама поджимает губы, – мне она не слишком приятна. Но ты сравни себя и ее. Ты умный, красивый, видный. А она? Пигалица. Когда ты впервые ее привел, я подумала, что зашел мальчишка. Она же тебе до пупка.

– Почти по плечо, мам.

– Ни груди, ни бедер. Головенка махонькая, мордочка кругленькая. Одни глазищи. Вылупит и смотрит. Чебурашка какая-то. Ребенок ребенком, а сама небось… Уверена, ты у нее не первый.

– Почему ты так решила? – интересуюсь с пылающими ушами.

– Сейчас четырнадцатилетние девки с парнями спят. А сколько ей было, когда вы встретились? Двадцать четыре? И жила в общежитии. Представляю, что она там вытворяла.

– Мам, послушай, первую мою жену ты на дух не переносила, чересчур гордая. Вторая, как оказалось, – вообще чебурашка. Ладно, я с ней разойдусь.

– Нет уж, выбрал, так живи.

– Прошу, изложи четко и ясно, какие у тебя претензии к Сероглазке?

– Не знаю, – задумчиво говорит мама. – Возможно, я к ней пристрастна. Да, она веселая, заводная. Но ты… ты настоящий, а она игрушечная. Ей как будто душу забыли вложить.

Собираюсь домой. Мама целует меня, передавая на миг, как вирус, тоску одинокой женщины. Малодушно тороплюсь уйти. Окунаюсь в предосеннюю морось и трогаюсь в путь, конечная цель которого – однокомнатная квартирка в блочной двенадцатиэтажке. Мой дом. Моя маленькая крепость.

– Ты что, у матери был? – интересуется Сероглазка, едва переступаю порог квартиры.

– Угу. А ты откуда узнала?

– Догадалась, – загадочно бросает Сероглазка, поражая меня своей прозорливостью. И по ее тихому сопению понимаю, что она еще многое могла бы сказать, но не хочет испортить со мной отношения.

Вот так и живем. Я протянулся между двумя родными женщинами, как мост между враждебными берегами. Странный мост, нелепый и бесполезный…

Уединившись на кухне, набираю номер мобильника Акулыча и слышу рокочущий басок:

– У трубы.

– Огромная просьба, друг…

– Которая по счету?

– Извини, вину искуплю кровью.

– Пивом!

– Заметано. А теперь растопырь ушки. Возле Широкого тракта обнаружено тело парня лет тридцати. Наркоман. Умер вроде от передозы, но есть подозрение, что ему слегка помогли вознестись на небо. Нет ли в ментовке сведений на этот счет?

– Вона, да ты уже убийствами занялся, несчастный! Тады так. Никакой от меня информации, пока собственными глазами не увижу твое завещание, по которому мне полагается ящик пива. Ишь, какой шустрячок. Тебя пришьют, как пуговичку на гульфик, а мне – шиш?

– Замечаю, юмор у тебя с каждым годом становится все интеллектуальнее и тоньше.

– Зато ты… Ох, блин, чуть в бензовоз из-за тебя не в… Была бы сейчас маленькая Хиросима.

– Еще просьба.

– Еще?! Да ты оборзел до предела!