Год сыча

Аде Александр

Он гогочет, разевая пасть, и его круглая голова с прилипшими к выпуклому лбу редкими темными волосами багровеет. На нем черный в белую полоску костюм, что вот-вот лопнет на избыточной плоти, и зеленая рубашка с расстегнутым на жирной шее воротом. И в ментовской форме, и в штатском он выглядит одинаково уютно и несерьезно: приземистый мужик с куцыми пальцами и ногами-обрубышами. Такого представляешь примерным семьянином: дородная домовитая жена и детишки мал мала меньше – что и соответствует истине.

– Кстати, о птичках, – обрываю я не в меру расшалившегося Акулыча. – Есть у меня к тебе

небольшой разговор.

– А я-то думал, просто-запросто посидим, расслабимся, о бабах покалякаем, – глазки его довольно смеются.

– Можешь придуряться, сколько влезет. А я пока тебе сказочку расскажу на сон грядущий.

Жил да был бандит по кличке Клык. И была у него фирмочка под названием «Одиссей энд Орфей». И вроде торговала она разными таблетками да микстурами – рядовая контора, здоровеющая на болезнях трудящихся, таких сейчас пруд пруди. Но нет. На то Клык и бандит, что простые пути извлечения прибыли – купил-продал-наварил маржу – никак ему не годились. Душа жаждала пиратской свободы и шалых денег.

Стал он приторговать лекарствами не совсем законными. А точнее, совсем незаконными. В детали вдаваться не стану, сам не знаю, но могу предположить два варианта из нескольких. Первый – толкал Клык в аптеки откровенную туфту, сварганенную из подручных материалов в подпольном цехе, второй – загонял просроченную продукцию, что технически очень даже несложно провернуть. А для того, чтобы не залететь и не попасть под статью, Клык купил с потрохами чиновника из городского управления, который отвечал за фармацею. Стал бюрократ резво обогащаться. В элитный домишко с семьей въехал, шикарную мебель купил, иномарочку приобрел. В общем, и Клык доволен, и чиновник не в накладе.

Но – шерше ля фам! Влезла в эту идиллию жена чинодрала по имени Лариса. В точности сказать не могу, сразу она втянулась в мужнины игры или чуть позже, но денежки, которые Клык за услуги отстегивал, очень ей приглянулись. И показалось Ларисе, что бандит жмотится, мало на лапу ее суженому дает. Стала она поджучивать муженька: требуй прибавки гонорара, простофиля. Тот на свою голову и потребовал. Но с Клыком такие штучки не проходят. Человек он прямой, как болт. Приказал бандюган одному из своих бойцов, и Ларисиного благоверного прихлопнули, как комарика-кровососика. Жил себе бюрократ, разрешал, запрещал – хлоп! – мокрое место и могилка в тени ветвей.

Клык парень такой: сначала убьет, а потом подумает. И стал он думать: кем Ларисиного благоверного заменить? А впрочем, чего тут размышлять? Вместо одного убитого чиновника поставили другого, его заместителя. Человечка тихого, слабого. Надавил на него Клык – он и сломался и стал бандиту служить на тех же условиях. А с другой стороны, и Лариса подсуетилась. Видит: парень холостой, присоседилась. Года не прошло после кончины любимого муженька, а над ней и бывшим замом уже заиграл марш Мендельсона…

– И Королек там был, мед-пиво пил, – певуче подхватывает мент. – Но у такого хренового сказочника, как ты, сказочка свадебкой не кончается. Ох, чую, повалят сейчас трупы.

– Не сомневайся, пивная утроба, – подтверждаю я.

И продолжаю – про Клыка, Леточку, Серого, Чукигека, Француза и прочих.

– Ну и вляпался ты, друган, – констатирует

мент, почесывая плешивую репу. – Теперь конкретно: чего тебе надобно, старче?

– Чтобы преступники сидели в тюрьме. Или это запредельное желание?

– Да как тебе сказать. Не всякого посадишь, голубарь. Слушай, а может тебе детектив настрочить? Милое дело. А что. Отхватишь уйму бабок. Енто я к тому, что кроме «гениальных» догадок у тебя ни фига не просматривается. Один туман. Где факты?

– А если добуду факты?

И я излагаю свой планчик, надо заметить, тривиальный до опупения. Ну да, я не Шерлок Холмс, чего скрывать, – пониже и пожиже.

– Да ты никак спятил, барбос, – убежденно заявляет мент. – Шизанулся на почве борьбы с мировой криминальной гидрой. Оно и понятно. Следил себе спокойнехонько за изменщиками, резвяся и играя. А потом – бац! – подвернулось дельце с уголовным уклоном. Ну и не выдержал мозжечок. Бывает.

– Смейся сколько угодно. Глумись. Но я уже рассказывал тебе о Чукигеке. Как он на скрипочке наяривал, ты бы послушал! Душу с потрохами вынимал. Серый уже поплатился за его смерть. Но остались не отомщенными и Лета, и другие, неизвестные мне, жертвы. Да и Клык тоже человек, как ни крути, а его убийца гуляет на свободе. Не должно быть такого, Акулыч!

– Ишь, нагородил пафоса. Да ты у нас ентот… Демосфен. Оратор. Трибун. Погоди. Насчет публичного дома даже не заговаривай, сегодня они почти легализованы. И ежели богатые мужики хотят развлечься с девочками, ничего зазорного в том нет. Я бы сам грешным делом… да благоверная сразу просечет, вот кому в ментуре самое место… Итак, про бордель забудь… Но! Наркота, убийства и прочее – уже интересно. Особенно наркота. Золотой ключик, которым кабинет любого начальника спроста можно отпереть. Даже такого папы Карло, рядом с которым твой Серый – кучка дерьма… Уговорил. Хочешь быть Робин Гудом, слепим из тебя Робин Гуда. Только потом, когда окажешься там… – мент тычет сардельку указательного пальца в потолок, – и станешь порхать промеж облаков и нектар употреблять заместо пива, не шибко меня матери.

– Обещаю. Только помоги.

– Подмогнем, не боись. Но войди и в наше положение. Мы повязаны по рукам и ногам законом, инструкциями. Так что много не жди.

– А я и не жду. Ты только выясни, куда стрелял киллер, когда убивал Клыка, – в голову или туловище?

– Без проблем.

Умолкаем. Над нами повисает нечто тягостное, что и словами не выразишь. И пиво вроде утратило роскошную золотистость, превратившись в пенистую мочу. Брезгливо ставлю кружку на стол.

– Порядка в стране нет, – вздохнув, подводит итог разговору Акулыч.

– «Распалась связь времен…» – вторю ему я.

Мент пожимает тяжелыми плечами, и мне кажется, что слышу треск его расползающегося по швам пиджака.

* * *

18 октября. Четверг. За закрытыми шторами стынет осенний вечер. В спальне темно и тихо. Голова Анны лежит на моем правом плече, и мне хорошо от этой мягкой тяжести. Портреты дочери Анны еле различимы в полутьме.

Наш разговор, прихотливо пропетляв по извилистым тропкам, непостижимым образом заходит о моем отце.