Гиностемма
Шрифт:
— Попался! — Полина аж подпрыгнула, — я прошла инициацию в зарослях Первородной. Не было там никаких замшелых, сплетенных корнями пней!
— Что ж, я тоже там был и пни видел собственными глазами. Более того, твой предок, Арчи Ларус и его «Альбатрос» помогли мне в этой экспедиции. Путешествующий на поезде джентельмен с гигантским пнем вызывал слишком много вопросов. Да и железной дороги в горы Штьявнице не проложили до сих пор.
— Банска-Шьявнице, в Словакии? — клематис на плече нетерпеливо затрепетал лепестками. Карел утвердительно кивнул:
— Там есть руины монастыря. На кладбище при нем была похоронена первая Повилика. Там мои
Полина задумчиво прикусила губу — рассказ расходился с ее видениями в старинном замке Первородной, но это была лишь еще одна загадка, которую требовалось разгадать.
— Бейзил не смог прорасти, — продолжил рассказ Карел, — кислотная кровь убийцы обожгла корни брата, убила его навсегда. Тогда мы с Арчи привезли его сюда, и я попытался воскресить. Но то, что работает с деревьями и травой оказалось бессильно с самым родным существом — магия ушла в землю Халлербоса и вместо брата я получил гигантскую болтливую клумбу. Этот дом — мой подарок Арчибальду за тот вояж и последующее молчание. Твой предок был удивительный человек — всю жизнь он провел среди магии, а лишних вопросов никогда не задавал. — Тонкие пальцы задумчиво обвели контуры вырезанного на перилах альбатроса.
— Теперь мне стало интересно прочесть его дневники. Заодно узнаю, зачем они сдались Ортуланусу и Графу.
— О каких дневниках речь? — минуту назад расслабленно развалившийся на крыльце Карел мгновенное подобрался.
— О бортовом журнале «Альбатроса» и заметках капитана Ларуса. Мой дед незадолго до смерти купил их на интернет-аукционе.
Лицо Карела стало бледнее обычного:
— Я думал они утрачены. Дочка Тори особо не церемонилась с вещами родителей — продала все ценное, а прочее выбросила на помойку. Надеюсь, бумаги под надежной защитой?
— Они в сейфе в библиотеке в доме родителей, а что?
— Там координаты Обители — Граф хочет добраться не только до меня. Ему нужны все!
*
Мы идем по коридору, и свет газовых фонарей смешивается с лучами закатного солнца из окон веранды, вплетается в длинные каштановые волосы Клематиса — Полины Эрлих, моей нежданной союзницы, еще несколько часов назад бегающей по этому дому в не прикрытом ужасе. Сегодняшнюю ночь юная Повилика проведет в гостевой — там уже застелено свежее белье, набрана горячая ванна и даже на прикроватной тумбочке стоит стакан теплого молока и тарелка с печеньем. Мардж вытащила из комода шелковую сорочку и положила ее поверх покрывала. Сомневаюсь, что она из гардероба матери Стэнли, больше похоже на моду начала двадцатого века, а значит эти кружева касались моей Виктории. Отгоняю прочь неуместные мысли, но Клематис оборачивается через плечо с провокационной усмешкой невинной юности. В непроизвольном бесхитростном кокетстве столько яркости первозданных чувств, что я невольно улыбаюсь в ответ.
— Чья это комната?
У окна накрытый полотном мольберт с неоконченной картиной. Быстрее, чем успеваю ответить, девчонка сдергивает ткань. Обнаженная Тори в так и непознанной мной красоте проступает сквозь резкие формы кубизма и подтеки черной краски. Здесь десятки слоев и тысячи дней скорби, тоски, фантазий и надежд. Холст заброшен много лет, но сотни набросков проступают непрошенными воспоминаниями.
— Почему на всех картинах она грустная? — Повилика чуть наклоняет голову, разглядывая профиль в обрамлении фиолетовых цветов.
— На каких — всех? — пытаюсь забрать покрывало из рук любопытной, но она уворачивается, отступая на шаг.
—
— Любовь имеет много лиц. Особенно несчастная любовь, — отвечаю пространно и отвожу взгляд. Как Повилики не могут изменить своему господину, так и мы неспособны перестать любить. Скольких шлюх я называл именем возлюбленной? Сколько глупостей совершил, стараясь заглушить боль разбитого сердца?
— Каждая жизнь полна сожалений и ошибок. А я живу третью по человеческим меркам. Моей совести есть за что грызть ночами, а памяти что скрывать.
Девочка смотрит с задумчивым интересом и, наконец, отдает тряпку, которую я тут же набрасываю на холст.
— Почему бросил живопись?
Она не спрашивает — утверждает, и я развожу руками:
— Нет вдохновения.
Поздний вечер. Лиловые сумерки тихо отступили, но юная Повилика явно пришлась по душе зачарованному лесу. Халлербос в нарушение законов природы прислал под окна золотые огни светляков. Стэнли на кухне бренчит на гитаре, а Мардж печет наверно сотый по счету противень печенья. Место, которое я позволяю себе называть домом. Первая молодая женщина со времен Виктории, ступающая босыми ногами по деревянным половицам. Мой дом сегодняшней ночью пропитан ароматом корицы, какао и едва уловимым запахом цветов клематиса. Девчонка рядом, будто вновь уловив мои мысли, прикусывает губу и бросает взгляд в сторону широкой постели. Если бы не ее глаза — игривые, но не сладострастные — решил бы — это призыв к действию.
— Спокойной ночи, Повилика, — отворачиваюсь слишком резко, оказываясь у выхода со скоростью, напоминающей бегство.
— Добрых снов, Гин, — называет подслушанным именем, а внутреннее радио ловит невысказанную мысль: «Гин — производное от Гиностеммы?».
— И да, и нет, — отвечаю вслух. — Имя Гин у кельтов означает чистый, а в Китае — зерно. Накануне встречи со Стэнли я только вернулся из Поднебесной. За совместным распитием виски на севере Ирландии назваться Гином показалось символично.
Дверь закрывается, а я все еще чувствую спиной внимательный взгляд карих глаз и ловлю обрывки девичьих мыслей, в которых юная мисс весьма бесстыдно оценивает мой зад и ширину плеч.
*
Полина открыла глаза. Приглушенный свет газового рожка едва разгонял темноту в комнате. В незашторенном квадрате окна заблудившиеся светляки растворялись в магии спящего Халлербоса. После тяжелого дня, полного странных событий и разговоров, в голове было удивительно пусто. В теле чувствовалась воздушная легкость. «Беззаботный лист на ветру», — неожиданное сравнение вызвало мимолетную улыбку.
— Красиво, — вторя мелькнувшей мысли, раздалось в сознании.
— Кто здесь?! — вскрикнула вслух, прекрасно зная ответ. В углу у окна, там куда высокий мольберт отбрасывал длинную чернильно-синюю тень, на табурете замер знакомый силуэт. — Что тебе нужно? — так же как утром, девушка резко села в кровати, в этот раз прижимая к груди тонкое покрывало.
— Вдохновения. Спасения. Наслаждения. Решай сама. — Мужчина поднялся.
— Твоя сила. Твоя молодость. Твой талант. — Несколько неторопливых шагов в ее сторону. Плавных, тягучих, опасно мягких движений хищника перед прыжком.