Герцогиня Эмили
Шрифт:
И он. Он всегда был рядом.
— Держись, — шептал его голос сквозь темноту. — Мы почти дома. Ты слышишь? Почти дома.
Она хотела ответить, но сил не было. Только чувствовать, как он прижимает её к себе, как его сердце колотится где-то рядом, как кровь — её кровь — заливает его руки.
— Лоренц, — прошептала она, когда сознание вернулось на миг. — Ты ранен?
— Не важно, — ответил он. — Только ты. Только ты важна.
Она хотела сказать, что любит его, но темнота снова накрыла её.
В
Марфа, узнавшая от гонца, что герцог возвращается и что герцогиня ранена, растопила все печи, нагрела воду, приготовила чистые тряпки и отвары. Бардо распахнул ворота, и лошади, взмыленные, едва живые, влетели во двор.
— Сюда! — крикнул Матиас, старый лекарь, который уже ждал у входа с носилками. — Несите её в покои герцога, там тепло, там свет.
Герцог спрыгнул с коня, не выпуская Эмили из рук. Он нёс её сам, не доверяя никому, поднимался по лестнице, и каждый шаг давался ему с болью — раны открылись, кровь сочилась сквозь повязки, но он не чувствовал ничего, кроме её.
— Положите её сюда, — Матиас указал на кровать.
Герцог опустил Эмили на подушки. Она была бледна, так бледна, что сливалась с белым бельём, и только тёмные волосы разметались по подушке, напоминая, что она ещё жива.
— Выйдите все, — сказал Матиас, разворачивая инструменты. — Мне нужен свет, вода и тишина.
— Я останусь, — сказал герцог.
— Ваша светлость…
— Я останусь, — повторил он, и в голосе его была такая сталь, что Матиас не посмел спорить.
Льюис вышел, уводя с собой Марфу и служанок. Дверь закрылась.
Матиас принялся за дело. Он разрезал пропитанную кровью повязку, осмотрел рану, промыл её, наложил швы. Герцог стоял у изголовья, держал её за руку и смотрел, как лекарь борется за её жизнь.
— Рана глубокая, — сказал Матиас, не поднимая головы. — Стрела задела лёгкое. Крови она потеряла много. Если начнётся жар…
— Не начнётся, — сказал герцог. — Она сильная.
— Сильная, — согласился Матиас. — Но не бессмертная.
Он закончил, перевязал рану, дал ей отвар, который должен был сбить жар. Эмили не открывала глаз.
— Теперь ждать, — сказал Матиас, выпрямляясь. — Если к утру не поднимется жар — будет жить. Если поднимется…
Он не договорил. Герцог не спрашивал.
— Ступайте, — сказал он. — Я побуду с ней.
Матиас вышел. Герцог опустился на стул у постели, взял её руку и прижался к ней губами.
— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи.
Ночь тянулась медленно.
Герцог не спал. Сидел, сжимая её руку, и смотрел на её лицо — бледное, спокойное, чужое. Временами она вздрагивала, шептала что-то неразборчивое, и он наклонялся к ней, ловил каждое слово.
—
— Всё будет, — отвечал он. — Мы сделаем всё. Только живи.
Она не слышала.
К полуночи поднялся жар.
Герцог почувствовал это первым — её рука, которую он держал, стала горячей. Он позвал Матиаса, и тот прибежал, сонный, но уже готовый.
— Жар, — сказал герцог. — Она горит.
Матиас пощупал пульс, заглянул в зрачки, покачал головой.
— Рана загноилась. Яд идёт по крови. Если не сбить жар к утру…
— Собьём, — сказал герцог. — Я не дам ей умереть.
Он сам менял компрессы, сам поил её отварами, сам вытирал пот с её лица. Матиас только стоял рядом и смотрел, как этот суровый, несгибаемый человек, которого он знал двадцать лет, превращается в тень, в мольбу, в отчаяние.
— Не уходи, — шептал герцог, прижимаясь губами к её лбу. — Не уходи, слышишь? Я не смогу без тебя.
Она не отвечала.
К трем часам ночи Матиас сказал:
— Если она не очнётся до рассвета… шансов не будет.
Герцог поднял на него глаза, и Матиас увидел в них такое, что отступил на шаг.
— Выйдите, — сказал герцог. — Я побуду с ней один.
Матиас вышел. В комнате стало тихо, только огонь от камина мерцал да за окнами шумел ветер.
Герцог опустился на колени у постели, взял её руку, прижал к своей щеке.
— Эмили, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты слышишь меня?
Она не отвечала. Но он знал — она слышит.
— Ты не можешь уйти, — сказал он. — Не сейчас. Не тогда, когда я наконец понял, что значит жить. Не тогда, когда я нашёл тебя.
Слёзы текли по его лицу — он не вытирал их, не стыдился.
— Я никогда не умел говорить, — продолжал он, сжимая её руку. — Я не умел быть нежным, не умел говорить красивые слова. Я только умел защищать, воевать, командовать. Но ты… ты научила меня другому. Ты показала мне, что дом — это не стены, а люди. Что любовь — это не слабость, а сила. Что я могу быть не только герцогом, но и просто человеком.
Он замолчал, прижимаясь губами к её пальцам.
— Ты — моя жизнь, — прошептал он. — Ты — мой дом. Без тебя я не смогу. Пожалуйста… останься.
В комнате было тихо. Только ветер за окнами да свет от догорающего камина.
Она не открыла глаза. Её рука в его руке оставалась неподвижной. И дыхание её, такое слабое, такое хрупкое, вдруг стало тише. Ещё тише. И вовсе затихло.
Герцог замер.
— Эмили? — прошептал он.
Она не ответила.
Он прижал ухо к её губам — ни звука. Схватил её за запястье, ища пульс — тишина. Смотрел на её грудь, надеясь увидеть движение — ничего.
— Нет, — выдохнул он. — Нет, не смей. Не смей уходить!