Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— Нет, ты подумай, — покачал головой Сазонов.
— А сейчас Батов растоптал мой авторитет — так, между прочим, будто я уже и не Волнов. Дело в том, что я вынужден был отстранить от работы Русакова… Это агроном один в нашем колхозе. Отстранил за нарушение моих указаний, за пренебрежительное отношение к планам района. И что сделал Батов? Дал мне бестактный выговор.
— Подожди, Русаков, Русаков… — начал вспоминать Сазонов. — Блондинчик такой, помню, очень даже помню. Года три тому назад горячо на совещании
— Тот самый, — Волнов скривил губы, — тот самый. Горло драл, а теперь дело запустил так, что ни одного севооборота не освоил… Пустобрех. И Батов из таких подбирает себе гвардию!
— Ну, а как ваша ПТС?
— ПТС? Батов завалил! Колхозы, мол, не готовы! Я еще и ретроград!
Разговор с Сазоновым разворачивался удачно.
Сазонов снял трубку и позвонил в обком, позвонил как раз тому, кому надо — второму секретарю.
— Придется Батова поправлять, — сказал Сазонов серьезно и передал два-три факта из только что услышанных им.
С Волновым простился радушно.
— Не бойся, все будет в ажуре.
И опять Волнов не поехал к закадычному приятелю, а отправился в обком. В сельхозотделе обкома его уже ждали. По тону разговора понял, чья взяла, — и уже представлял себе хмурое лицо Батова, когда тот увидит свое поражение. Нет, Волнов есть Волнов! Еще посмотрим, кто прав и кто сильнее. Посмотрим! Когда инструктор отдела Воронцов, участвовавший в беседе, высказал сомнение: стоит ли отстранять Русакова в период уборки, Волнов даже вспылил:
— Именно в такой ответственный период и надо решать быстро и смело! Уборка — такое дело, где игра в прятки неуместна…
Воронцов, было видно, остался при своем мнении. Но всегда ли важно мнение инструктора, если начальство поддерживает?.. А завотделом был явно на стороне Волнова.
После обкома Волнов подумал, подумал и опять-таки не поехал к приятелю. Было важно еще кое-что обговорить в управлении с начальством. Наступать — так по всему фронту… И только завершив все дела, поехал к Глебову, приятелю, с которым когда-то учился в институте, надеясь у него и ночевать.
Глебов встретил коньяком.
— Хвораю! Как раз надо подлечиться.
Они поднимали тосты за прошлое и за настоящее, за верность дружбе, за то, чтобы встреча была не последней. Но разговор и здесь в основном крутился вокруг дел Волнова.
Приятель захмелел. Он никак не хотел соглашаться с Волновым.
— Нет, я с тобою не согласен, Петр, ты меня прости, — говорил приятель. — Мне Русаков понравился. С подходом к земле человек, с подходом…
— С каким таким подходом? Ветрогон!
— Нет… Тут спорить буду. Правду тебе скажу, как друг. Не обижайся. Торопишься ты, наверно, с севооборотом, зря так жмешь. Чувствую — на сто процентиков тянешь. А это сейчас никому не надо.
Волнов
— Возможно, возможно… ПТС — тоже, по-твоему, стопроцентность?
— Нет… За твое здоровье, Петр. ПТС — дело, может быть, и хорошее. На твоем месте я бы поехал по колхозам, сам бы поговорил с председателями…
— Эх, друг, ты просто мало смыслишь в нашем деле.
Волнов брезгливо отстранил рюмку с коньяком, встал и, немного покачиваясь, пошел в переднюю одеваться.
— Подожди, ты куда? А ночевать? Жена уже постелила в моей комнате!..
— Благодарю покорно, — с досадой сказал Волнов, — нет, я пойду на свежий воздух, затхлостью пахнет у тебя.
Приятель смущенно стоял перед гостем, пытался в чем-то извиняться, — ну что он такого обидного сказал?
Но Волнов, поклонившись ему, как чужому, закрыл за собою дверь.
Ночевать ему было негде, и он, шатаясь по пустынным улицам, скоро начал ругать себя за то, что зашел к приятелю, а еще больше за то, что проявил горячность. Почему-то в душу его снова забралось беспокойство, и удачи прошедшего дня перестали казаться прочными.
46
По субботам заведующий клубом Никифор Отрада ходил к обеду на стан со свежими газетами. У Никифора на току свое излюбленное местечко для читок — в заднем конце навеса, у самого большого вороха зерна. Здесь и ветер не балует, и шума поменьше… Поднатаскав соломы, можно устроиться удобно, по-домашнему.
Выглядел Никифор празднично: в длинном черном пиджаке, в белой рубашке, при галстуке. Оглядев всех через массивные, в роговой оправе очки, Отрада солидно откашлялся.
— Есть, товарищи, интересные сообщения из Америки. Прокурор Гаррисон разоблачает убийц Кеннеди…
— Все разоблачают… Всему миру известно, кто убийца, а они все разоблачают, — как знаток в политике, бросил дядя Мокей, подгребая под себя солому.
— Это, Мокей, дело сложное, не нашего с тобою ума. Сто раз отмерь, один раз отрежь, — Тимофей Маркелов ходил на читки больше из любопытства, позубоскалить, как он выражался, особенно когда было над кем. Еще его привлекала гармошка Никифора. Тот частенько брал ее с собой и сразу же после читки и споров на международные темы открывал нехитрый концерт.
— Вот, смотри, училища не кончал, а как шпарит! Чего там, талант! — восхищался, бывало, Мокей.
На сей раз Никифор гармошку с собой не захватил и был чем-то расстроен. Тимофей сразу приметил: грустит парень. Догадывался почему.
Язык у Дарьи Неверехиной, что помело, — от нее многие слышали: жениться решил Никифор.
И решил Тимофей «подъехать» к Никифору, выпытать про любовь-то его. После читки, когда все разошлись, он подсел к Никифору, руку на плечо к нему закинул.
— Жаль, ты, дружок, гармошку не захватил…