Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— Дружище, тебе бы надо первым-то! Не сработала тогда машина. Не могли протащить. Батов сильнее оказался, потому что меньше всего ошибок у него было.
— А у меня? Разве то, что я делал, — это мои личные ошибки? Я что, не те выполнял директивы? — взорвался было Волнов.
— Про тебя речь не идет, — медленно, растягивая слова и продолжая пережевывать цыпленка, сказал Курденко, — я сам из-за этого погорел, но дело опять не в этом. — Курденко вспоминал что-то. — Батов не боялся и отстаивал свою точку зрения иногда ценой собственной шкуры. На пленумах обкома шел на рожон… Как ни странно, а записалось
«Так вот почему Батов стал первым, а не я», — подумал пьяно Волнов и потянулся к лимону. Взял ломтик, посыпал его молотым белоснежным сахаром. Сладостно втянул в себя лимонный запах.
— Только без нас, Волновых, все равно в сельском хозяйстве не обойтись, — сказал упрямо. — Батовы умеют лишь говорить да воспитывать себе подручных, вроде Русакова, а работать все равно нам. План давать все равно нам. В нас — корень!..
— Недооценивать Батова не советую…
Хоть и выпивши был Волнов, да голова работала вроде еще трезво. Слова Курденко запали.
— У Батова есть достоинство, — заметил Волнов и опять взял ломтик лимона. — Потрясающе чувствует время. Раньше я его уважал за это. И у себя держал. С людьми умеет еще… Объективно говоря, и этот самый Русаков — не дурак. Он действительно что-то ищет, смел. Но ему не хватает хорошего руководителя. Он слепой котенок, тыкается, тыкается. Порфирий Иванович, я ведь тоже не пьяный, понимаю, что севообороты — это не тяп-ляп… Но чем быстрее восстановить севообороты, тем охотнее земля будет родить. За хорошим урожаем гонюсь — он мне позарез нужен. Доказать хочу. Но всякие установки на местную инициативу разболтали колхозы. С трудом, неохотно восстанавливают севообороты. В этой ситуации и подумаешь. Дай поумничать Русакову, за ним все начнут умничать… А отчетность, а планы? Лучше уж где-то и хватить лишку, но нельзя пускать на самотек. — Волнов остановился, выпил свою рюмку и, не закусывая, продолжал: —В этом у нас главное разногласие с Батовым. Он хочет все пустить на сознательность — это же упрощение, непонимание. Ну, где она, сознательность? Меня пытаются убеждать, что, мол, она есть. Сознательное государственное понимание у председателей колхозов существует: не хотят они плохого колхозу! Но вот возьми ПТС. Где тут сознательность? Батовы ее выдумали! Председатели все, как один, высказались против ПТС! Только инженеры «Сельхозтехники» да экономисты района — за. Нет еще инженерского понимания на местах, Порфирий Иванович, нет его, вот что я скажу… И нельзя идти на поводу такой стихии. Проглотит живьем…
— Как там в песне-то, — Курденко откинулся на стул, расправив плечи, — как там в песне-то… Парней так много холостых, а я люблю женатого…
— С женатым вернее, — засмеялся Волнов.
— Вот что я тебе скажу, — проговорил Курденко, когда они выходили из шашлычной. — Ты, Волнов, держись. А выдержишь — войдешь в силу, секретарем райкома будешь. Хватка есть у тебя — я это давно знал. А ПТС — это идея! Я об этом и на бюро обкома говорил. Батову мы за то, что неодобряет, голову снимем.
51
Мокей сгребал крепкое янтарное зерно. Бежало оно сквозь пальцы, что вода. Запах мягкий, душистый, полевой. Брал янтарь дрожащими руками, держал в горсти — и светлело заскорузлое, обожженное солнцем и ветрами
С тех пор как Мокей Зябликов взял на себя официально обязанности заведующего током и на пчельнике заворачивала его помощница Валька Требуха, он, по ехидному мнению Тимофея Маркелова, как пчеловод «деквалифицировался».
— А ну? Ну-ка, повтори, что ты сказал? — напирал на Тимоху Мокей.
— Деквалифицировался, говорю.
— Дурак, сам ты деквалифи… — И Мокей, поперхнувшись и откашливаясь до слез, пока ему не постучали по спине, под общий смех изругал Тимоху более простыми и привычными словами. — Сосунок ты.
После ссоры с Тимохой Мокей, обиженный, плелся вдоль тока. Но когда Мокей рассержен, глаз его делается острее и зорче — всякое упущение, всякая неполадка оказывалась на прицеле. И спуску Мокей тут уж не давал. Даже жинка Мокея жаловалась бабам — мол, когда Мокей злой — хуже дурной мухи: ко всему прицепится. Иной раз и скрыть от него что-нибудь вздумаешь, а он, глядь, все увидел — вот бестия!
Мокей последнее время вообще частенько бывал не в духе, а потому на току воцарился порядок. Даже ночью запрягал Мокей свою конягу — Стрепета — посты проверять. Жена ворчит: «Аль тебе дома тепла нет?» — «Уже согрела, — съязвит Мокей. И добавит: —Да и нечем тебе греть, старая, угли-то потухли, один дымок».
— Охальник ты… — Жена в обиде укладывалась спать.
— А ты рукой не маши, небось еще пригожусь, — Мокей ковылял к своему Стрепету, неторопливо покачивающему во дворе головой и мирно жующему с охотки сено, вязанку которого бросил ему, оторвав от своей коровы, Мокей. Этого, конечно, не знала жена, иначе вряд ли пришлось бы сказать Мокею, что угли, дескать, потухли.
За усердие даже Чернышев похвалил Мокея:
— Кто это придумал этакую штуку, Мокея на ток послать?
— Вы, Василий Иванович!
— Давно бы его на ток, — улыбался Чернышев. — Ну и силен, собственной курице голову отрубит, если на току поймает.
— Собственной не собственной, а Акульки Демкиной прикончил, не посмотрел, что Тихон свирепый…
Пришла та Акулька на него жаловаться, а он, Мокей, грудь вперед, что воин: обида, говорит… Возмещения убытка, баба, требуешь? Так в суд подавай. А мы с тебя за потраву возьмем. Вот тебе и Мокей Зябликов!
— А главное, пчелам без него легче дышится, — пошутил кто-то.
…Греб Мокей жилистыми руками янтарное золото, глубоко вдыхал полевой аромат. «Хорош настой, ничего не скажешь…» И не обращал Мокей никакого внимания на шофера и грузчиков, толпящихся тут, рядом, и ждущих окончания священнодействия.
— Дядя Мокей, так вот же записка самого Чапая.
— Знаю. Не дам зерно, вот и весь тут сказ, — спокойно резал Мокей. — Давай все по форме, накладные и так далее, понял. Председатель не хозяин, пусть правление собирает. А там решим — будем возить по запискам или не будем. Взяли моду…