Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
А может, зря? Было бы проще жить так. Мир гораздо проще, чем мы думаем. Все держится на элементарном, как скажет Иван. Может быть, мы нарочно стараемся все вокруг запутать, чтобы обмануть прежде всего себя…
Страшно стать песчинкой, превратиться в ил».
Зачем вспоминать прошлое? Прошло — ну и прошло: а оно, поди, не забывается, больше того — лезет, беспокоит…
…Перед глазами стоял старичок, тот самый агроном, с которым когда-то вместе возвращались из Пензы. Он так и остался в памяти — неторопливо-спокойный, с горькою обидою в глазах.
Где он теперь, этот старик? Поговорить бы с ним, посоветоваться…
Годы, годы…
— Разделение обкомов ошибочно, — говорил Русакову Батов, — это и сейчас многим видно. На пленуме обкома открыто об этом говорили товарищи.
Жена Батова, Галина Тихоновна, подавая дома мужу осеннее пальто, с укором говорила Русакову:
— Эх, Сергей Павлович, вы думаете — какие товарищи выступали? Вот он перед вами, этот товарищ. Во всем разбирающийся. Приехал с пленума обкома, а у самого плохо с сердцем.
Как это было давно. Но в памяти не изгладилось… В тот же день Русаков и Батов улетели на самолете в областной центр. А наутро их ждал просторный зал театра. Сергей, поотвыкший от многолюдия, чувствовал себя как-то неловко в этом говорливом, бурлящем потоке.
После первого же заседания у него родилось желание выступить. В перерыве он нашел Батова. Батов не отговаривал. Даже приободрил:
— Что же, может, и есть смысл. Только не растекайся по древу.
Вечером Русаков пошел на набережную, хотел побыть один, собраться с мыслями. Пришел в гостиницу поздно, сразу лег спать, но уснул с трудом.
Наутро Волнов при встрече кивнул головой — и только; Батов же, наоборот, крепко пожал руку.
— Главное, не зарывайся.
И вот Русаков получил слово. С трибуны перед большим залом, полным народу, говорить трудно. Но постепенно волнение проходило, и Русаков почувствовал, что он осваивается на трибуне.
— Я должен сказать правду. Если она даже кому-то и не понравится.
Говорил Русаков недолго, но речь его вызвала оживление в зале, и даже были выкрики «правильно». Это окрылило Сергея, и под конец он рубанул так, что самому стало как-то не по себе.
— Стиль и методы руководства сельским хозяйством таковы, что они рождают лишь Волновых. И если мы хотим поднять урожай и деревню, то, скажу прямо, в обкоме должны серьезно подумать о тех методах работы, с которыми мы идем в деревню.
Русаков прошел к своему месту и, не глядя ни на кого, сел.
Потом Русакову, посмеиваясь, говорили, что он «разошелся», «дал на всю катушку». А он думал: почему бы и нет? Как можно было молчать обо всем, что наболело?
В перерыве к Русакову подходили незнакомые люди, поздравляли. Сергей, смущенный, искал глазами Батова. Батова не было. Тогда он пошел по коридору — просто так, успокоиться. В это время к нему подскочил юркий старик в берете.
— Дайте вашу руку. И не бойтесь, если вас будут прорабатывать, — сказал старик. — Я, коллега, вот что скажу: волков бояться — в лес не ходить.
Старичка оттеснил высокий плотный мужчина.
— Здорово
— Ну что, Володька, это ты там, в научно-исследовательском, такую погоду в науке делаешь?
— Да что ты, давно ушел. Жена перетащила. Ну, как у тебя? Я ведь хорошо знаю вашего Волнова. Дельный, по-моему, мужик. Ты чего-то зря нагородил, критикуя его. Честное слово, нашего брата-специалиста понимает. Есть у него отрицательная черта, но кто в наше время не самолюбив?
Володька потащил Русакова в ресторан.
По пути ободряюще заметил:
— Старик, встречу нашу надо отметить. Крыть тебя будут всё равно…
— Я сказал то, что должен был сказать.
Выпили всего по две рюмки коньяка, а Русаков уже чувствовал, как хмель будоражит голову, — давненько не пил…
— Нет, самолюбие мое здесь ни при чем, — сказал Русаков.
— Ты преувеличиваешь…
Русаков раздражался — глаза расширились, позеленели, и лицо стало грубоватым.
— А ты преуменьшаешь. Он любое указание готов довести до абсурда. Это маленький — в капельку — временщик; если, скажем, идет ликвидация севооборотов — он готов в один день, знай наших, все уничтожить. В пыль, понимаешь, в пыль, чтобы и названия не осталось! Потом — хоть потоп! Для него это совсем не важно. Дай бог, если все это изменится. Волнов с такой же энергией все будет изменять, ломать — и опять же…
Русаков говорил с той неожиданной душевной потребностью, которая пришла не от выпитого — от обиды.
— Ты зря напал на Волнова, — перебил Русакова приятель.
— Нет, Волнов и лично виноват.
Володька Сердюков безнадежно покачал головой.
— Дай бог. Но учти одно — к старому возврата нет и нет необходимости в этом. Если даже и не то — так кто в этом признается? На кого в суд подавать — на себя?
— Хотя бы и на себя, — горячился Русаков.
Сердюков, распустив толстые губы, улыбался глуповато и неприятно.
— Чего, Серега, горевать! Налей еще по стопочке.
Сергей не стал пить. Нет, не зря недолюбливали в институте Сердюкова. Сергей смотрел на рюмку. В ней оранжевыми зайчиками бегали отражения от люстры. Русаков, задумавшись, смотрел на оранжевых зайчиков. Так, между прочим. Даже дело не в том, что сказал Сердюков — Сердюков был да и остался, по-видимому, лишь первой перчаткой в полутяжелом весе… Сердюков, Волнов — что их заботит? Сергей вспомнил, как Волнов упорно тащил его на работу к себе в аппарат. «Машину дам, вихрем, как князек, будешь по просторам гонять…»
Годы, годы…
После приезда из области у Русакова была не очень приятная встреча с начальником управления.
— Вы хотели когда-то работать в Пензе? — как бы между делом спросил его Волнов. — А то смотрите. Я могу помочь вам перебраться.
— У меня условия и здесь терпимые. Мне в деревне есть ради чего жить.
— Как хотите. Я начал думать — не ошибся ли я в вас?.. Да, наверное, ошибся. Я полагал — вы серьезнее, старше… Но помочь вам я попробовал бы.
— Нет, не стоит. Я у себя дома. Я здесь родился.