Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Сергея возмущал приторно-сладкий, циничный тон Волнова. Сергей любил свою Александровку с детства, любил ее весной в половодье, когда Хопер затоплял полсела и по Хоперской и Лягушовке подбирались к домам лишь на лодках и корытах. Когда зацветали сады и село утопало в белом вишневом снегу — все в нем поднималось от нахлынувшего счастья. А летом — настоящая благодать! Как он любил прыгать с обрыва, на быстрине, где вода пенилась. Бросишься вниз головой, аж дух захватывает! А яблоки из их сада? Полосатый анис, ядреная липовка, наливка — рассыпчатая,
Разве можно уехать из своего родного села?
А почему я должен уехать? Почему? Если бы Волнов был прав — тогда, куда ни шло.
В конце концов цыплят по осени считают…
Бывает так, что от одного, другого случайно вспомнившегося эпизода проходит перед глазами вся жизнь. Проходит, как жизнь не твоя, а близкого тебе человека, которого ты очень хорошо понимаешь. И ты судишь о его поступках, забывая, что это твои поступки, судишь беспристрастно, взвешивая их на весах собственной совести.
Сергей искал ответа.
Как жить дальше?
Он сидел в правлении, перекладывал свои бумаги.
Потом встал, вышел на улицу. Поймал попутную машину, уехал в поле. Зачем? Да ни за чем. Сказал шоферу, чтобы тот прибавил скорости. Машину то и дело трясло на ухабах, и он, вынашивая нерадостные думы, затуманенными глазами смотрел на бархатные всходы, которые так радовали всегда его взор…
На стану — не успел вылезти из машины — обступили люди. И всем он был нужен.
Русаков забыл обо всем на свете — о том, что ему сказали в правлении, о Волнове, будь он неладен, и о своих звонках в райком, и о думах, которые до этого его мучили. Захлестнули обычные дела. Рабочая сутолока…
И только уже поздним вечером, усталый, зайдя в избушку к механизаторам и напившись из жестяного чайника теплого чая, Русаков опять стал думать о том, что его тревожило. Но на сердце уже не было тяжести. Было удивительное спокойствие и просветление. Не надо было искать ответа — как жить? Этот ответ был всегда с ним — ясный, очень ясный. И как он не мог в минуты отчаяния догадаться об этом?
Сама жизнь его — вот ответ, сама жизнь, тысячи мелких и больших забот, нужных и очень важных для него, и для родного колхоза очень важных, и, наверное, для страны.
Сергей прилег на нары, положил руку под голову — так, прикорнуть, — но уже через несколько минут спал крепким непробудным сном.
Маркелов тихонько подложил ему под голову ватник, поправил руку и прикрыл агронома плащом. Говорить стали потише.
37
В этот же день из управления позвонили Чернышеву.
— Как там Русаков? Волнов поставил вопрос о Русакове на исполкоме. С трудоустройством сейчас в районе не ахти как; можем предложить рядовым агрономом в Тамалинский совхоз.
Председатель ответил уклончиво:
— Я не Русаков, это вы у него спросите — пойдет он агрономом в совхоз или нет?
Значит,
Впрочем, надо бы радоваться… С уходом агронома Чернышев пойдет проторенной дорожкой, он ее сам протоптал за многие годы председательства… А тревога? Откуда идет эта странная, непонятная тревога? Верная, годами проторенная дорожка… Эх, Кузьма, Кузьма! Может, ты и прав. Пора собственное мнение иметь.
Чернышеву стало не по себе…
Не такого он хотел конца.
Не по себе как-то, сам его генералом величал… Лучше ли от того, что уйдет? Русаков народ за душу держит, люди за ним идут. Какого мне еще надо агронома?
Чернышев неожиданно вспомнил тяжелый сорок второй год, когда под Москвой он со своей ротой лежал в мерзлых, страшных окопах… Вспомнил, как на рассвете в день своего ранения выскочил с политруком из окопа навстречу вражеским танкам… Убили политрука. Хороший малый был, хоть и молодой. Хваткий, напоминал чем-то Русакова.
У Русакова есть хватка… Да только ли хватка? Душа есть.
«Но что со мною все-таки происходит? В последнее время все перевернулось. То я так думаю, то — по-другому. Сплошное согласие и сплошное несогласие — будто я баба, у которой на неделе семь пятниц…
И чего там кумекать. Сколько ни предсказывай — кукушкой не станешь».
Волнов хоть и опалил крылья, но еще силен, власть любит! С Волновым не шути. Заглядишься, в один момент шею свернет… Потом разбирайся, кто прав.
Чернышев зло сплюнул и не мог больше заниматься делами. Вышел из кабинета. Сказал Клавдии Мартьяновой:
— Поясницу ломит. Полежу немного. Полегчает, поеду во вторую бригаду. Да скажи Русакову, что, мол, звонили из района… Нет, не надо. Я сам потом скажу.
38
Возвращался домой Сергей со стана вроде успокоенным. Но чем ближе подходил по выгону к родному саду — еще дед посадил, — тем тревожнее было. Остановился и, обернувшись назад, обвел взглядом выгон. Вдалеке, в том самом месте, где сейчас застыл его взгляд, как раз был спуск к Хопру… По нему с отцом не раз ходил за дровами и на рыбалку…
Вспомнился отец — в зеленой залатанной гимнастерке и поблекших сатиновых шароварах. Заплаты выделялись — были видны белые нитки, черные в сельмаге не появлялись с полгода. Лицо, обросшее, щетинистое, с рыжими усами. — На страх врагам, говорил, усмехаясь, отец и поглаживал усы. И на страх тараканам, подсказывала улыбчиво мать: она терпеть не могла их.