Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
Валерка молча пошел к бочке с водой, вымыл руки, вытер их травой и, ни разу не оглянувшись на комбайн и Аркашку, ушел на стан.
Аркадию сделалось стыдно и скучно. Вспомнил себя, старшего брата, ссоры с ним — и до слез стало жалко Валерку. Кончил тем, что пошел за мальчишкой на стан. Однако тот уже уехал на мотоцикле с кем-то из трактористов домой.
Вечером, переодевшись, Аркадий направился к Мартьяновым и, так как Валерки не было дома, попросил сестру его Клавдию передать брату, чтобы тот не опаздывал завтра утром.
Сегодня
Аркадий не спеша копался в моторе и нет-нет да и глянет на дорогу… Но Валерки не видно: и дорога и все поле кругом затянуто синим туманом.
Чувство вины перед мальчишкой и недовольство собою все больше овладевало комбайнером. «Эх, зря погорячился! Зря обидел Валерку!» — ворчал он, заканчивая возню с машиной.
И вдруг лицо Аркадия просветлело: к комбайну прямо по жнивью приближался Валерка.
Нет, какой хлопец! Значит, шел прямиком через Сухой Куст, через Барский сад и овраг… Ничего, дельный малый…
Аркадий засмеялся и крикнул:
— Давай, давай, Валерка! Хватит без дела прохлаждаться…
49
Если бы дней десять назад Русаков смиренно принял из рук Волнова свою отставку, то, надо думать, служебное положение его было бы уже ясным. Уволен человек! Сейчас же вопрос с увольнением его сделался таким неопределенным и неясным, что никто в селе, и даже сам Сергей, не знали, чего нужно ожидать, то есть, придет ли из района приказ и когда именно. От Батова, правда, Сергей знал, что «должен работать, как и работал». Но в том же райкоме слыхал и другое: в обкоме стоит вопрос о самом Батове.
Во всяком случае, как бы ни обстояли дела Сергея в высших сферах, а он работал, как и прежде, с неменьшим интересом и накалом: сегодня, например, пришел к Чернышеву с визитом как к больному и заодно заговорил о совещании — не созвать ли нечто вроде большого экономического совета.
Чернышев вскинул брови и усмехнулся:
— Странный ты, Русаков! Другой после всего, что было, и носа в поле не показал бы, а ты… Я, наверно, от одной обиды сгорел бы.
Русаков улыбнулся.
— Ей-богу! — поворачиваясь на спину так, что кровать заскрипела, сказал Чернышев. — В печенках, кстати говоря, застряла эта работа. Ой, спина!.. — простонал он. — Вот взять бы да поехать в Сочи, забыть и про уборку и про дождь!.. Сочи… Что делать будем, комиссар, а? Положеньице в, области с хлебом плохое. Дожди все планы и графики к черту поломали.
— Да, поломали. Вот и верь прогнозам, Василий Иванович. Вот и выходит — на бога надейся, а сам не плошай. А как же ваши маневры, Василий Иванович? — спросил, смеясь, Русаков.
— Какие маневры?
— Ну…
— Не понимаю… об чем ты, — рассердился больной. — Слушай, нельзя ли про экономику, про совещание то есть, хотя бы на завтра перенести разговор?
— Можно, можно, — отлично разбираясь в болезни Чапая, согласился Русаков. — А сейчас еще одно дело, Василий Иванович. Вот Остроухов насчет механизаторов ставит вопрос, добивается передачи бригады в ведение района, в ПТС, что ль? И Волнов о такой организации хлопочет. Идея толковая, но, думаю, Остроухов прежде всего ищет, так сказать, независимость от колхоза. Хочет нас поставить на колени, диктовать…
— Что там думает Остроухов — это его дело и твое — парткома, — скорее простонал, чем выговорил, председатель. — Ты меня в эти дела не тащи… Только я свою бригаду механизаторов в чужие руки не отдам.
— Чаю хочешь? — предложил Чернышев.
Русаков отказался.
— А то у меня «экстра».
Чернышев вдруг вопросительно посмотрел на Сергея.
— Что там с Никифором-то? Персианов из райкома звонил, мол, сведения есть, что сбежал Никифор-то, не выдержав притеснений секретаря парткома… — Чернышев язвительно улыбнулся, — черт знает что!
— Был у меня с ним неприятный разговор, — согласился Русаков.
И действительно, перед тем как сбежать Никифору из села, Русаков вызвал завклуба к себе в правление.
— Жалуются на тебя, Никифор. Еще недавно в клубе кипела жизнь, а сейчас частенько замок… Видимо, гармошка не спасение, на курсы надо тебе поехать, а? Как ты смотришь?
— Да я стараюсь, Сергей Павлович… — насупившись, оправдывался Никифор.
— Давай вместе подумаем о работе. И о курсах тоже…
— Вот она, молва-то, — с ехидцей подытожил Чернышев, — впереди человека бежит… И кто это мог бы? Ты на это не обращай внимания — лес рубят, щепки летят…
50
В день отъезда Волнов купил в магазине бутылку коньяку и позвонил из ближайшего автомата в управление сельского хозяйства. На этот раз не старому приятелю, с которым разошелся в тот злополучный вечер, — его он в горячке вычеркнул не только из записной книжки, но и из сердца, — а заместителю начальника управления Курденко.
Волнов рассчитывал, что они поедут домой к Порфирию Ивановичу. Курденко, поправляя красивую, с проблесками седины шевелюру, сказал, что у него дома неважно, с женой он в ссоре вот уже с неделю, и лучше всего зайти в шашлычную.
За рюмкой коньяку Волнов еще раз поведал горестную историю о себе. И хотя Курденко все знал, тем не менее участливо выслушал все заново.
— Мы это поправим, — ободрял Курденко, с аппетитом запивая вином цыплят-табака. — Батов зарвался.
У Курденко были свои счеты с Батовым. Не забыл Порфирий Иванович, как однажды Батов не посчитался с его мнением и даже поставил его в неловкое положение перед секретарем обкома. И теперь, разгорячась от коньяка и вспоминая этот старый эпизод, Курденко с гневом таращил глаза на Волнова: