Генерал коммуны. Садыя
Шрифт:
— Брось, Мокей! Думаешь, если ты теперь «зав» прозываешься, то и в самом деле власть имеешь? Как был пчеловод, так и остался. Вот приедет Чапай, посмотрим, как будешь порточки подтягивать…
Мокей упрям.
— Прошу не грубить. И давайте-ка убирайтесь отсюда подобру-поздорову.
Мокей не спеша, тщательно навесил увесистые замки на амбары и сторожам строго-настрого приказал: гнать без него всех в шею от ворохов, что под навесом. Помялись-помялись грузчики, залезли в кузов.
— Ты нам за холостой пробег еще заплатишь, пчелиный зав…
Мокей
— Милости просим, — увидев на пороге председателя, залебезил Мокей. — Баба, ну-ка стопочку, угости председателя.
Чернышеву не до стопочки. Обругав Мокея, тут же потребовал ключи от амбаров, пообещал из трудодней вычесть за холостой пробег машины. Сопротивляться да время тянуть — бесполезно. Молча бросил Мокей Зябликов ключи. Упали со звоном, и этот звон горечью отозвался в ушах Мокея.
— Мне что, хоть весь колхоз возьми, на, — и Мокей тоже пустил горячее словцо.
— Уважь, Василий Иванович, — некстати вошла с рюмкой Зябликова, — откушай, Василий Иванович.
— Да замолчи ты! — рявкнул на нее Мокей и, срывая злобу, пнул ногой случившегося здесь кота.
Провожать председателя не вышел. А когда фары председательской машины потухли за окном, Мокей подпер руками лицо и так долго и молча сидел за столом. К ужину не притрагивался, хотя подана была его любимая рассыпчатая картошка с огурчиками и даже стопочка. Посидел-посидел в задумчивости Мокей, взял стопку — хватанул сгоряча, не крякнул даже по привычке, что означало бы — пошла хорошо. Не закусывая, зашаркал в горницу. Притихла и жинка — не время тревожить Мокея. Молча ушла на кухню и сидела там.
Потом уж Мокей позвал ее из горницы негромким голосом. Вошла. На неразобранной кровати поверх одеяла лежал Мокей, свесив с кровати здоровую ногу и разбинтовав культяпку, медленно, с тупым остервенением растирал ее.
— Потри мне, Мотя. Может, полегчает.
52
День секретаря райкома никто никогда не расписывал по часам, здесь один распорядитель: партийная ответственность… «Перетерплю»… «Потом отдохну»… «Вот уберемся, тогда и легче станет» — такими словами не раз успокаивал себя Батов, а на деле получалось, что забывал и о сне, и об отдыхе, и о времени вообще. Выдастся час — можно, пожалуй, полежать прямо в райкоме на диване, да разве сумеешь? Глядишь, телефонный звонок… А к первому по мелким делам не звонят. Вот так — день за днем, страдная пора не ждет.
Вот уже третий день Батов вел телефонные надоедливые разговоры с областью, доказывал в десятый раз, что райком в конфликте Русакова с Волновым разобрался по справедливости.
Но вопрос теперь был даже не в Русакове. Вопрос был в том, что Батов, по мнению некоторых людей в области, перестал считаться со специалистами сельского хозяйства, решил, что сам всему голова.
После одного такого разговора Батов вызвал завотделом Персианова и попросил его подготовить бумагу с характеристикой Русакова: обком требует. Персианов
— Михаил Федорович, а как быть с заявлением на Русакова?
— Каким? Я ничего не знаю.
— Поступило на днях. Завклубом там сбежал из колхоза из-за Русакова.
— Кто заявил?
— Да житель один. Можно понять — тоже колхозник.
— «Можно понять»… — повторил с презрением Батов. — Это что же, опять анонимкам будем ход давать? Будьте любезны, никогда мне не говорить о них!
«Больше бы верил сигналам — не стоял бы о тебе самом сегодня вопрос!» — подумал Персианов о Батове.
Батов уехал в колхозы, но на другой день его догнала телефонограмма — вызывали в обком.
— Не могу, — ответил Батов, узнав, что разговор опять пойдет о Русакове. — Я сейчас нужен здесь. Два-три дня решат хлебоплан в районе.
К Батову приехал второй секретарь райкома Романов. Он еле пробрался на «газике», плащ его насквозь промок и был в грязи,
— Михаил Федорович, — волнуясь, попросил Романов, — давайте я здесь останусь, а вы поезжайте. Неприятная каша заварилась. Вам надо быть в обкоме.
Слушая Романова, Батов ловил на себе его взгляд, полный тревоги и доверия, и думал о том, что действительно вопрос становится в чем-то и личным, и ему, пожалуй, надо бы выехать…
— Хорошо, — сказал он и стал натягивать охотничьи сапоги.
Но ни в этот и ни в следующий день Батов не выехал. Позвонил в обком. И выслушал в общем-то обидные слова…
По-видимому, в обкоме истолковали его неповиновение как неуверенность в своей правоте.
…Как бы ни относился храбро к мелочам жизни человек, ничто не проходит бесследно… После телефонной беседы с обкомом Батов почувствовал в сердце боль. Помассировал грудь — вроде прошло, но не надолго.
В сини над полем появились белые паутинки. Иван Русаков, подпрыгнув, попытался поймать одну из них. Белая ниточка высоко взвилась над головой, и Иван, стоя на помятой машиной стерне, с жалостью провожал взглядом едва заметные паутинки. Они проплывали над комбайном, на котором он проработал лето и на мостике которого теперь возился Тимоха Маркелов. Увидев, что Иван еще здесь, Тимоха приподнялся и дружески крикнул ему:
— Когда уезжаешь?
— Сегодня, — Иван Русаков пошел к мотоциклу.
Со стана шла девушка. Иван в ней узнал Катю и ждал, когда она подойдет. Катя смело вспорхнула на багажник.
— Не гони сильно, Ваня, дух захватывает.
Дома у Русаковых были лишь свои. Особого провожания закатывать не думали. Но, словно сговорившись, неожиданно заявился Мокей, а за ним и Бедняков.
— Никак Иван уезжает, Марьюшка, — опечалившись, протянул Мокей.
— Уезжает.
Мокей одобрительно кивнул и, выпятив обветренные толстые губы, потянулся за кисетом, — хорошее дело, учиться.