Форсайты
Шрифт:
До первого ориентира он добрался менее чем за час. У мемориала он остановил машину и вылез. В отдалении в конце изгибающейся липовой аллеи он увидел церковный шпиль. Насколько он помнил с дней своей собственной юности, коттеджи находились примерно в четверти мили влево отсюда. Джон пошел на разведку пешком и за купой буков обнаружил поворот. Надпись на указателе гласила «Акр-лейн». Почти наверное, дорога к коттеджам Поула – как написано на конверте у него в кармане.
Джон вернулся к машине, жалея, что не курит. Едва забравшись внутрь, он увидел, что из-за поворота выехала девушка, немногим старше его дочери. Легкое хлопчатобумажное
– Прошу прощения! – окликнул ее Джон и замахал рукой.
Девушка остановилась, уперлась ногой в землю и, подпрыгивая, подогнала велосипед поближе к нему, оставаясь на другой стороне шоссе.
– Простите, что задерживаю вас, – сказал он. – Я ищу коттеджи Поула. Они в той стороне, откуда вы едете?
Девушка посмотрела на него с недоумением, как будто не доверяя причине, на которую он сослался. Джон не чувствовал себя вправе сказать правду, а сочинять ничего не хотел. Оставалось только надеяться, что лицо у него достаточно честное.
После еще нескольких секунд внимательного ocмoтра Джон с облегчением решил, что, видимо, прошел проверку с честью. Она повернулась в седле и указала на поворот.
– Поезжайте до Перч-роу справа. Вы сразу увидите.
– Спасибо. Большое спасибо.
Девушка улыбнулась, но недоверие не исчезло из ее глаз. Она проехала мимо него, и Джон завел мотор.
В конце пути ничего неожиданного его не ожидало. После ровно пятнадцати минут в последнем коттедже в коротком ряду Джон испытывал горячую благодарность к постоянно высмеиваемой национальной черте – умению сжать зубы. Он не сомневался, что миссис Робертс, симпатичная блондинка, помоложе Холли, но старше его, предастся горю – но не раньше, чем он уедет. Она поблагодарила его за то, что он приехал, за хлопоты – несколько раз поблагодарила. Джон отвечал, какие же хлопоты? Хотя бы это было в его силах… Не может ли он еще как-то помочь? Его снова поблагодарили. Он достал визитную карточку и положил ее рядом с письмом, которое, прочитанное и возвращенное в конверт, лежало на этажерке.
Спустившись с крыльца на садовую дорожку, он снова увидел девушку в соломенной шляпке с голубой лентой. Ее лицо хранило прежнее выражение. Изменилось только одно: ее велосипед был прислонен к забору, а она уже открыла калитку, чтобы войти. Увидя Джона, она отступила на траву, давая ему дорогу. У нее за спиной покачивались тщательно ухоженные голубые и синие цветы лета дельфиниумы, скабиозы, колокольчики и водосборы. Голубизна цветов, голубизна ее платья и ленты на шляпке, которую теперь она держала в руке, казалось, служили только одной цели – подчеркнуть великолепие червонной меди ее волос, падающих на плечи.
Джон смотрел ей в глаза – чуть более светлое повторение окружающей голубизны, надеясь, что его лицо осталось столь же внушающим доверие. Но он так этого и не решил. Он увидел, как расширились ее глаза от внезапной догадки, но чем он мог искупить свою вину? Тихонько заперев за собой калитку, он сел в машину. Но, не проехав и двух миль, понял, что не способен сосредоточиться на дороге, увидел проселок, знакомый до боли, свернул и поставил машину под живой изгородью. И пошел по тропинке, по которой ходил бесчисленное множество раз в былые годы, а также дважды-трижды в недавние
Треснул сучок. Джон обернулся и забыл о призрачных воспоминаниях, увидев призрак наяву. Он вскочил с бревна.
Под лиственницей стояла тонкая фигурка, одна рука отводила ветку от лица, другая прижималась к открытым губам. В рощице вздохнул ветерок, и могло показаться, что трепет деревьев передался фигурке. На фоне нежной молодой зелени в узоре солнечных пятен Джон увидел каштановые глянцево поблескивающие волосы – прядь, упавшую на бледный широкий лоб, над широко расставленными карими глазами, в которых немо и зовуще танцевали странные огни… А ниже, когда рука поднялась откинуть прядь, он увидел, как еще дрожащие губы снова полуоткрылись, как будто произнося его имя. Но услышал он только вздохи ветра над ними и свой собственный голос, сдавленно, невольно произнесший:
– Флер!
Ответа не было, и ощущение нереальности овладело Джоном еще сильнее. Флер… видение, сон наяву? Поэт в нем был готов поверить и тому и тому.
– Флер… это правда ты? Скажи хоть что-нибудь…
Джон смотрел, как в ясных темных глазах нарастало напряжение.
– Ты этого хочешь? – спросила она еле слышно.
– Да!
Снова вздохнул ветер. И она?
– Я рада. Сначала я не могла.
– И я. Мне показалось – это колдовство.
– А если так?
– Другого и быть не может. Это заколдованное место.
Она растерянно кивнула, ее глаза снова затуманились. Джон был растерян не меньше. Потрясение толкнуло его на откровенность. Это место. Где они виделись в последний раз, где он в последний раз обнял ее, где они, наконец, стали любовниками – телом и душой. Как странно, снова увидеть ее здесь и сейчас.
– Как странно, – повторил он и лишь потом сообразил, что вслух эти слова произносит в первый раз. – Как странно, что мы встретились здесь.
– Как исполнение желаний.
– Да.
– Ты жалеешь?
Молниеносность ее вопроса заставила его признаться:
– Нет.
Почему? Год назад он от одной мысли о ней почувствовал бы себя бесконечно виноватым. Но год назад с ним была Энн.
Флер следила за ним глазами, снова ясными, как у птицы.
– А ты? – спросил он, в свою очередь.
– Нет!
Она мотнула головой, и в дробных солнечных лучах ее волосы сверкнули огненными бликами. Цвет, навсегда врезавшийся в его память. И все в ней было таким, как он помнил, все до последней мелочи. Как мало она изменилась! Да, это колдовство – смотреть на нее здесь.
Джон провел ладонью по лбу к волосам. И улыбнулся. Первым. И увидел, как смягчилось ее лицо, но она продолжала смотреть на него так, словно он узрел видение.
Осторожно и медленно она подошла к бревну, помедлила и, вдруг решившись, села. Джон предупредил ее намерение и чуть посторонился, а потом уступил естественному порыву и сел рядом с ней.
Флер! Ее теплый аромат был как благоухание лета. Внезапно Джон неистово захотел узнать, что привело ее сюда. Но как спросить? Это было бы дерзостью, ведь сам он не имел никакого права быть здесь. И он чувствовал, что она все еще не опомнилась, все еще боится. Неудивительно: он же и сам не верит своим глазам.