Форсайты
Шрифт:
И результат был поразителен. Облицованные мрамором янтарного оттенка стены с греческими узорами золотом по верху и по низу. Каннелированные trompe-l’oeil [70] колонны, как бы поддерживающие потолок в четырех углах и по сторонам камина, который был теперь выложен мерцающей зеленовато-голубой мозаикой. Для штор и обивки мебели Флер конфисковала штуку плотного зеленого атласа в узкую голубую полоску – ее свекровь припомнила, что купила атлас перед войной обновить гостиную на Маунт-стрит, а потом забыла про него
Персидский ковер (за неимением античных) был забран из Липпингхолла, где хранились ее Фрагонар, Мондриан и рисунки Дега. У Джобсона нашлись и картины прерафаэлитов неоклассического стиля (главным образом – мифологические персонажи в дезабилье), занявшие места на стенах.
Вот в какой комнате стоял теперь Фрэнсис, охваченный немым изумлением. Он совершил полный круг и заключил его перед Психеей (запечатленной сразу после купания), изображение которой целомудренно висело над камином. Фрэнсис пробормотал вслух:
– Это же просто дворец Миноса!
У него за спиной раздался звонкий колокольчик голоса:
– Так, значит, я – Ариадна? Или Европа? Безнадежно их путаю!
Он обернулся и увидел Флер в костюме из матового крепа цвета eau-de-nil [71] . Темно-каштановые волосы были зачесаны кверху, открывая прелестное бледное лицо, прочно врезавшееся в его память. Ее губы улыбались ему – ласково, решил он, и танцующие в ее карих глазах огоньки словно бы подтверждали это. Так, по крайней мере, ему почудилось с того места, где он стоял.
– Да, сама Ариадна… О Флер!
Она подошла к нему, протягивая руку. И он ее пожал.
А Флер подставила ему щеку – иначе он, естественно, не осмелился бы на приветственный поцелуй. В повернутом к нему лице он не заметил ни единой складочки, кроме чуть видной сетки морщин у белых-белых век и на них. Два десятилетия были с ней такими же бережными, как его поцелуй.
– Какой милый сюрприз! Давно вы здесь?
– Полдня. Извините, если я все еще немножко ошалевший от перелетов, но я не удержался и заехал.
– К нам первым? Вы так любезны! Но только ошалелым вы совсем не выглядите. Наоборот, сугубо подтянутым. – Она села, жестом приглашая Фрэнсиса последовать ее примеру, а сама не спускала с него глаз. Ну-ну! Фрэнсис Уилмот. Вот уж о ком она не подумала, когда горничная принесла ей карточку, точно совершенно незнакомого человека. И как-то невозможно было представить его в военной форме. Эти кроткие темные глаза, словно чуть-чуть косящие – совсем такие же, как у его сестры, – не стали суровей с тех пор, когда она видела их в последний раз, а голос с его мягким выговором и неожиданными каденциями мало подходил для отдачи приказаний.
– Ну… – произнесла Флер, по-птичьи наклонив голову и все так же глядя на него. – Теперь, когда я свыклась с формой, мне кажется, я вас узнала бы сразу где угодно. Неужели
– Глядя на вас, Флер, кажется, что не прошло и двадцати месяцев.
Фрэнсис был способен думать только о том, что она прекрасна по-прежнему, будто тоже написанная великим художником. Не отводя от нее глаз, он добавил вполголоса:
– Вы нисколько не изменились.
– Ах, эта южная галантность! Я давно уже дряхлая старушка, а Майкл – вообще Мафусаил.
– Он все еще занимается политикой?
– За свои грехи. И с задней скамьи допекает правительство за их грехи.
– А-а!
На несколько секунд наступило молчание. Оба продолжали рассматривать друг друга, но с разной степенью тщательности. Откинув голову и чуть наклонив ее (Флер помнила эту его манеру), американец вновь оглядел комнату с тем же восхищением, с каким созерцал лицо Флер. А она все еще разглядывала его, полуопустив на глаза белые веки.
– Как глупо! – сказал он. – Я ожидал увидеть вашу серебряно-золотую комнату. Но эта даже еще красивей.
– Благодарю вас. Майкл говорит, что она в раннеэсхиловском стиле, но ваше определение нравится мне больше.
– Картины обворожительны. Но вы не опасаетесь за них?
– Вы о бомбежках? Одно время наш район был приманкой пикирующих бомбардировщиков, так что опасность, пожалуй, была. Мой отец пришел бы в ужас, что я их никуда не убрала. Сейчас ведь вся Национальная галерея укрыта в какой-то уэльской пещере – и все, что он им завещал. Но ко всему привыкаешь и перестаешь ужасаться.
Она вздохнула, и американец в первый раз заметил темные пятнышки у внутренних уголков ее глаз.
– Нас теперь угощают крылатыми бомбами – сперва «Фау-один», а потом и «два». Вы про них слышали?
– Ракеты. Как же, слышал. Надеюсь, вам тут ничего не грозит. Я обратил внимание на ту сторону площади.
Флер прижала палец ко лбу.
– Надо подержаться за дерево. Стекла периодически вылетают, и в начале войны нам крышу пробил осколок. Майкл пользуется им как пресс-папье.
Американец мягко засмеялся.
– Какая это нервная нагрузка для вас… для всех.
– Первое время. Но четыре года меняют взгляд на вещи. Мой, во всяком случае, изменился.
На мгновение ее лицо стало жестким, и Фрэнсису почудилось, что он видит, как тайная мысль – какая-то внутренняя решимость, на мгновение вырвавшись из-под контроля, – оказалась возле самой поверхности. Потом он увидел, как странная легкая улыбка смягчила ее черты.
– В конце концов перестаешь реагировать на последствия.
– По-моему, естественный защитный механизм.
– Пожалуй. – Флер опустила ресницы. – Если помните, когда мы в последний раз виделись, вы вели сражение с собственным «защитным механизмом», решив не умирать от пневмонии.