Форсайты
Шрифт:
Майкл вслушивался в слова, под которые они двигались по паркету.
Если преступленье, значит, я виновен —
Я виновен в том, что люблю тебя…
Держа Флер в объятиях, чувствуя, как их тела движутся в едином медленном ритме, Майкл отбросил свои последние страхи. Он прильнул лицом к ее волосам, глубоко вдохнул ее аромат и улыбнулся.
Прижимая голову к плечу мужа, ощущая на спине его руку, Флер тоже слушала слова песни. И тоже начала улыбаться.
Часть вторая
Глава 1
Те также служат
Последнее
– За безоговорочную капитуляцию!
Майкл с тем же успехом выпил бы за вероятность ясной погоды. Только что были получены подробности о заговоре фон Штауффенберга, покушавшегося на Гитлера в Растенберге, но безуспешно, и Майкл, вопреки общему мнению, считал, что, содействуй союзники антинацистскому движению внутри Третьего рейха, война кончилась бы задолго до этой годовщины. Он вызвал град насмешек, когда месяц назад высказал свое мнение во время дебатов в палате общин, и на этот раз тоже.
Особенно ядовит был Эндовер:
– Чертова ирония! Вы, пацифисты, готовы оставить «хорошим» немцам Рур, чтобы они подготовились к третьей мировой войне!
Стоило ли отвечать на подобное? Но за него решил коньяк.
– Как по-вашему, останутся ли хоть какие-то немцы, если мы не предложим им условий капитуляции?
Тактический промах, как Майкл понял, не успев договорить. Последовало несколько насмешливых одобрений, вопль «туда им и дорога!» и еще один: «К черту святошество!»
Когда он добавил, что превращение Германии в аграрную страну – цель экономическая, а потому не может по праву считаться военной, ему было сказано, что он ставит телегу впереди лошади.
Подкрепленный коньяком, Майкл не отступал: кто-нибудь подумал, что продажа Англией промышленных товаров Германии после войны вскоре будет расценена как наилучший способ изыскивать средства на план Бевериджа? Кто-то заметил, что взгляды у него бредовые, другой объявил, что, значит, он все-таки социалист и проник в клуб острием клина, который, того и гляди, последует за ним, и тут Майкл осознал, насколько он не понял общего настроения.
Он, однако, только тверже поверил, что лошадь поставил впереди телеги, пусть она даже при этом и острие клина. Он расписался на счете, взял шляпу у швейцара и ушел.
Майкл всегда сомневался в себе, но одно ему было ясно: если он не решится высказывать свое мнение в палате и вне ее стен, то цена ему грош. Но слова – одно, а дела – другое, а в воюющей стране его, заднескамеечника, возможности в отношении второго были весьма ограниченны. Независимость, которую он так ценил в дни мира, обернулась камнем на шее. Он прикинул, как занести эту последнюю стычку в свой дневник – который старательно вел, – и тут же спросил себя: а зачем? Когда он вел записи в их
Вновь и вновь он взвешивал дилемму: остаться или уйти? И что будет более полезным его стране, что более ответит его обостренному чувству долга перед ней? Ломая над этим голову, он зашагал под облачным небом к Саут-сквер. Флер, наверное, уже вернулась, и он обсудит с ней все альтернативы.
Свернув на площадь, Майкл отвлекся от этой толчеи мыслей: прямо перед его дверью стояла большая черная штабная машина. Его охватил страх: если что-то случилось с Китом, пришлют машину? Но он тут же успокоился: в таких случаях всегда оповещают телеграммой, и Флер позвонила бы ему или прислала кого-нибудь в клуб.
Поравнявшись с окном шофера, он и вовсе избавился от остатков сомнений – за рулем сидела молоденькая девушка в форме вспомогательной летной службы и деловито вязала на спицах из бутылочно-зеленой шерсти не то носок, не то еще что-то. Уголком глаза девушка заметила, что он смотрит на нее, и быстро опустила вязание на колени. Майкл заметил, что, выпрямляясь на сиденье, она согнала с губ очень милую улыбку. Повернув к нему голову, она прикоснулась к фуражке, отдавая честь, и под козырьком он заметил прядь самых ослепительно рыжих волос, какие только ему доводилось видеть. С лица она улыбку согнала, но в глазах у нее прятались смешинки. Полностью уверившись, что никакой страшной вести она доставить не могла, радуясь встрече с хорошенькой смешливой девушкой, Майкл улыбнулся ей и приподнял шляпу. Она кивнула и отвернулась к рулевому колесу. Майкл поднялся на крыльцо, перепрыгивая через ступеньки, и открыл дверь своим ключом.
На сундуке в холле, куда он положил шляпу с обычным благодарным чувством, что хлопоты дня остались позади, уже покоилась форменная фуражка. Майкл немедленно узнал и цвет и кант – полковник американских ВВС – и решил, что Флер пригласила домой высокопоставленного посетителя Робин-Хилла.
Он открыл дверь гостиной и увидел, что его жена беседует у камина с остальной полковничьей формой. В первую секунду, прежде чем она его заметила, Майклу почудилось, что тут что-то происходило. Но Флер уже увидела его.
– А, Майкл! Ты вернулся. Посмотри, кто у нас!
Он уставился на спину в форме, а затем на неторопливо повернувшуюся грудь в форме. Но он перевел взгляд на лицо. Эти мягкие интеллигентные черты и грустные темные глаза были задвинуты в такие глубины его памяти, что Майкл даже не знал, какой ящичек выдвинуть. Он машинально шагнул вперед. Лицо уважительно улыбнулось, форма расправилась, протянулась рука и крепко пожала его руку.
Это странное сочетание уважительности и уверенности дало памяти Майкла необходимый толчок.