Февраль
Шрифт:
– На один паек. Идите, - объяснила она, - там в конце улицы, где продовольственный раньше был, пункт выдачи. Там донором по талонам пайки выдают. Мы здесь на месте ничего не выдаем. Они до пяти. Вы успеваете еще.
Юрий знать не знал, где был продовольственный, но расспрашивать ничего не стал, вышел.
В конце довольно длинной улицы и правда расположилось одноэтажное здание с остатками некогда больших цветных букв, до сего времени удержались только первые " П, Р, О, Д, М". Внизу у двери лист на гвоздике " Донорам по талонам".
Внутри была внушительная очередь. Юрий простоял очень долго в едва движущейся молчаливой толпе. Люди оживали, лишь когда подходили к прилавку и придирчиво оценивали: нет
Затем, убрав всё это на прилавок, продавец расстелила на весах кусок пергаментной бумаги, повидавшей уже прилично, но еще крепкой и, что самое главное, без прорезей. И мерным совочком взвесила тридцать граммов крупы. Пшено. Ловко захватила края бумаги и протянула Юрию. Он хотел было взять, но продавец резко, правда не уронив ни одной крупинки, отдернула бумагу на себя.
– Куда высыпать крупу?
– Очень громогласно с французским раскатистым "р" протрубила продавец.
Юрий засуетился, похлопывая по карманам, оглядываясь, как бы в поисках поддержки у окружающих.
– Товарищ, мне долго вас ждать?
– Продолжала она вопрошать.
Юрий ничего другого не придумал, как, соединив ковшиком обе ладони, подставил ей:
– Высыпайте!
Продавец вопросительно на него посмотрела из-под лобья, но он утвердительно закивал:
– Да, да, сюда!
Она ссыпала пшено в ладони, и в этот самый миг чья-то проворная рука, высунувшись к прилавку, схватила хлеб и сахар.
– Эй, - только и успел крикнуть Юрий. Чудом не расцепив ладони, он обернулся, но ни своего хлеба с сахаром, никого бы то либо подозрительного он не увидел. Все стояли понуро, как и прежде. Он нервно обвел толпу взглядом, пытаясь вычислить того, кто мог стащить его продукты.
– Эй, - еще раз крикнул он в толпу, - кто взял, кто хлеб взял?
– Товарищ, - загромыхала продавец, вроде даже и не заметив, или не придав значение тому, что только что произошло, - не загораживайте очередь.
– Вот именно, иди -ко, - буркнул дед, стоявший за ним и уже державший на готове маленькую кастрюльку для крупы.
– Да как же, это же воровство, - продолжал возмущаться Юрий, но продавец уже отмеряла другому человеку паек, люди в очереди по-прежнему стояли в думах каждый о своем.
Юрий отошёл от прилавка с пригоршней крупы, устроился между входной дверью и окном. Захватил губами круглые кое - где с черными опалинами зерна, абсолютно безвкусные и с немного затхловатым запахом. Стал жевать. Мимо прошел дед, бережно держа укутанную в детскую курточку кастрюльку, женщина, прижимая к груди сумку. Женщина была высокая, но такая худая, сутулая, и, проходя мимо Юрия, невольно сгорбилась еще сильнее. А он всё стоял и жевал крупу, идти и торопиться ему было некуда.
За спиной послышалось негромкое покашливание, так делают, когда хотят начать разговор или привлечь внимание. Юрий обернулся. Интеллигентного вида старичок в черном пальто, чуть склонив голову вниз, представился:
– Макар Александрович.
И продолжал, как будто когда-то у них был начат разговор:
– Нынче всё
Юрий перестал жевать крупу:
– Так это она что ли?
Макар Александрович предупреждающе положил ему руку на плечо, вроде как останавливая от необдуманных действий:
– Каждый поступок, даже каждая мысль наша произрастёт в будущем; все имеет свои корни и плоды, молодой человек.
Но Юрий не стал вникать в смысл слов случайного встречного, махом ссыпав оставшуюся крупу в рот, выскочил на улицу за женщиной. Конечно, её уже нигде не было.
– А вы надеялись, она вас ждет?
– Так приторно-противно, как показалось, усмехнулся сзади тот же голос.
Юрий покосился на старика с некоторым раздражением. Но он, упорно не замечая недовольств, чуть подхватив его за локоть, подтолкнул к скамейке. Причудно-витиеватая, выполненная, наверное, искусным мастером, она, каким-то чудом уцелевшая здесь после стольких бомбежек, стояла на обочине растерзанной улице одиноко и с вызывающим призывом, что во всем есть доля надежды.
– - Вы, молодой человек, слышали ли когда-нибудь о Лампинии?
– Спросил он, усаживаясь и стряхивая налипший снег с полы своего хорошего драпового пальто, несколько странно выглядевшего здесь посреди разрушений и голода. Юрий не удосужился ответить, но подчиняясь жесту старика, присел рядом.
– Я вам расскажу, молодой человек, - продолжал Макар Александрович, а Юрий отметил про себя, что голос у собеседника все таки неприятный, режуще-противный, - расскажу...
В небе из-за скопища серых тяжелых облаков неожиданно брызнуло солнце, такое редкое для этих мест и времени, пробежало ослепляющими тоненькими дорожками по грязному изрытому снегу, трамвайному пути с выбоиной рельс, по одеждам и лицам редких прохожих, заставив идущих остановиться и, сощурившись, взглянуть вверх. Юрий позже прищурился и проследил за дорожками, как они, играя, пробежали, спрятались и выпрыгнули с новой силой и задорам. Но потом вспохватился ветер, подул, опомнившись, и облака, собравшись в кучки, на перегонки бросились закрывать пробивающиеся веселые дорожки. Юрий увлекся этой игрой пасмурности и света, перестав слушать старика и уловил звук его слов только когда улица вновь погрузилась в серость.
– ....она ведь далеко, говорят одни, - донеслось до Юрия, - а другие, наоборот, утверждают, что очень даже рядом. Всего было в этой стране в старые времена, и товаров, и еды, но без изобилия. День там сменяла ночь, а зиму - лето, как и всюду. Только вот люди жили внешними чувствами и желаниями. Что такое внешнее чувство, спросите вы меня, молодой человек. Расскажу на примере. Один достаточно успешный и милый человек Лампинии, прохаживаясь по торговым рядам, вдруг стал замечать, что у одного товар лежит так неудобно - потянешься за яблоком и можешь уронить горки груш, если чуть рука дернется. У второго, отмечал он, немного попортились головки сыра, а он их не убирает, так они и лежат на прилавке. А в конце торгового ряда дворник метет мусор, пыль летит на разложенный товар. И так этому человеку всё не понравилось, так вызвало раздражение увиденное, что стал он об этом думать и думать, и думать. И забыл он о своей лавке сладостей, где, оставленные без должного присмотра, подтаяли шоколадные мишки, которых никто не убрал в тень от лучей выглянувшего солнца, на сахарные пряники прилетели мухи. А этот милый человек все думал, как же торговцы могут так беспечно относиться к своему товару и покупателям. Между тем, дворник, завершив работу, ушел, у торговца сыром фермер купил подпортившийся товар по низкой цене для приготовления отравы для крыс на своей ферме, а горки груш, которые всё-таки упали, как и предполагал неравнодушный человек, были продавцом сложены обратно и ждали момента рассыпаться вновь от неуклюжего движения. Так шла жизнь.