Февраль
Шрифт:
– Эй, - в скором времени окликнул Юрия усатый, - держи.
И он чуть приоткрыл край тряпки, в которую были завернуты две буханки. Юрий достал бутылку и подал ему. Усатый рывком схватил ее, спрятал за пазухой и мгновенно исчез.
Юрий откинул тряпку. Буханки, довольно увесистые, плотные, но непонятного земляного цвета. Он наклонился и понюхал их, пахло хлебом и машинным маслом. Нетерпеливо, как даже сам от себя не ожидал, оторвал кусок и положил в рот; в желудке всё заклокотало, засосало, голод превратился в зверя, вырываясь наружу, и Юрий, засунув кусок в рот и проглотив не жуя, впился
Вдруг он ощутил на себе пронзительные неподвижные взгляды. Замер, не поднимая головы, с куском в зубах, прикидывая в голове, кто это может быть. Взгляды сверлили его, он это чувствовал. Отпустив хлеб, так и не откусив, резко замотал и прижав к себе, повернул голову. На него смотрели три пары детских глаз. Долговязая сгорбленная девочка-подросток в мужской ушанке поверх своей красной шапочки, и чуть пониже её мальчишка в пальтишке и валенках, они держали нитку саней. На санях сидела, поджав ноги и свесив голову, женщина. Сзади них стоял ребенок, замотанный в огромный красный платок, перевязанный под грудь.
Мысли запрыгали быстрыми горошинами в голове, натыкаясь друг на друга и создавая хаос, от этого ничего вразумительного не вырисовывалось; как действовать, Юрий придумать не мог.
– Маму с завода забрали, - нарушила молчание девочка, не отрывая взгляд от Юрия и не моргая.
– Идти не может, - дополнил мальчишка глухим голосом.
Малыш терпеливо стоял у саней, как матрешка весь укутанный, ему и пошевелиться-то не особенно удавалось. Он глядел на тряпку в руках встретившегося им деденьки и понимал: там целое сокровище, недосягаемое…Женщина смотрела в никуда безразлично выцветшими глазами.
У Юрия всё внутри подёрнулось инеем. Внутри него бушевал зверь, называемый голод, один из самых страшных и неудержимых на планете зверей. Но и где-то за ним пробивались другое существо - человечность, не столь могущественное, но более крепкое и несгибаемое.
Юрий понимал: он может сейчас развернуться и уйти, они ничего с ним не сделают: не догнать, не отобрать не смогут. И никто в целом мире этого даже и знать не будет, ни упрекать, ни осуждать. Но удастся ли ему забыть эти глаза, здесь ли, в этом ледяном феврале, там ли в своем веке; удастся ли развернуться сейчас и не вспоминать потом об этом самому?
Бог весть какая неразгаданная, какая туманная и странно поднимающаяся из самой глубины, даже не сердца, а генной памяти, сила повела руки обычного учителя, застрявшего во временных передрягах и сунула обе буханки в руки женщине. Сила, которая властнее зверя голода, сила, которая выше обыденности и сиюминутности, сила, против которой человек, имеющий где-то в глубине души крупицу человечности, пусть даже и сам не догадываясь об этом, не сможет проявить сопротивление.
Дети, не шевелясь, только вращая глазенками, полными надежды и мелькнувшей радости, следили за всем происходящим. Кажется, всю суть ситуации они понимали лучше и больше самого этого дяденьки, которого неожиданно увидали у застывших трамвайных линий. Глаза женщины вспыхнули. Дети посмотрели на Юрия так, как невозможно в обычной жизни поблагодарить даже тысячным "спасибо", и молча двинулись дальше.
Почти угасающие огоньки жизни прикрыл сейчас незнакомый прохожий от сурового ветра
Юрий побрел вдоль по улице, на встречу февральскому вечеру. Он шел мимо искурёченных разбитых домов, одиноких и брошенных, мимо редких понурых прохожих, огромных зданий с вывалившимися на тротуары окнами и стенами. Ему уже казалось, что вся его прошлая жизнь в тихом уральском городке - это старая-старая забытая сказка из чужой книжки, и к ней он не имеет никакого отношения. Та жизнь ему просто приснилась или может быть была кем-то рассказана. А его жизнь вся прошла здесь, среди этих развалин, голода и бесконечного февраля, и щемящего щелканья метронома.
Дома, дома, странные, не его дома, но уже такие привычные. На одном доме в проёме между окон плакат, ярко-розовые буквы на фоне палящего красного креста "Доноры-фронту".
Юрий остановился, всматриваясь в суровые непримиримые лица на плакате. Да, его жизнь здесь - это маленькая незначительная капля, которая, по-сути, даже и не заметна никому. Вот живет в Ленинграде парень Степан, а уральский учитель Юрий Алексееаич вроде как и не существует. И нет целому мирозданию дела до него, и ему нет никакого дела здесь и цели нет. И если сейчас сесть и замерзнуть или просто иссохнуть от голода - ни одна душа никогда не перекрестится за него ни сейчас, ни через сотню лет....Всё конечно и всё вечно, смотря как на это посмотреть. Этот бессмысленный пусть сейчас здесь можно оборвать и всё забудется под вековым тленом. А можно сделать шаг: шаг над пропастью, шаг по краешку пропасти, шаг от пропасти - это уж как придумать и как захотеть...
Он решительно свернул с дороги и зашагал в глубь переулка, куда указывали решительные люди на плакате. Трехэтажное серое здание выросло неожиданно перед ним из-за угла. Большинство выбитых окон было заколочено досками, в двух зияли пустоты. Хлюпенькая деревянная дверь, широкая лестница внутри, мутящие медицинские запахи.
– Гражданин!
– Остановил Юрия спокойный властный голос уже на лестнице. Сильно ретиво он направился к подвигам. Перед ним стояла немолодая женщина, щурилась за маленькими линзами изящных очков. Руки деловито уставила в бока.
– Я кровь хотел сдать, как донар.
– Отозвался Юрий.
– Раньше кровь сдавали?
– Спросила она. Все медики предсказуемы в своих вопросах.
– Да, - теперь уже решительно заявил он, - во второй детской, этой зимой.
– Ну идемте, - ответила женщина, - идемте.
Юрия провели в светоую маленькую палату, довольно быстро проверили необходимые анализы и взяли забор крови. Всё оказалось довольно прозаичнее и быстрее, чем предполагал Юрий. А мир не перевернулся, и не изменился.
Уже внизу, перед выходом, врач в изящных очках спросила:
– Гражданин, талон взяли?
– Какой талон?
– не понял Юрий.
– Продуктовый конечно же, - уточнила врач и крикнула вглубь коридора, - Лидия! Почему товариш пошел без талона?
Появилась Лидия, миниатюрная востроносая блондинка, виновато затораторила:
– Я ж не машина, Лида туда- Лида сюда, я не успела.
– Туда-сюда, - передразнила ее врач, - а гражданин чуть без талона не ушел.
Лидия принесла маленькие цветные бумажки, протянула одну Юрию.