Февраль

Сахарова Ирина

– Жозефина, не стой столбом, поспособствуй, что ли? Думаю, тебе не впервой помогать ему раздеваться!

А вот этого Габриель стерпеть уже не мог. И я его прекрасно понимала – сама страсть как хотела наброситься на этого ухмыляющегося мерзавца с кулаками! Но так же я понимала и то, что Эрнест его провоцировал. Нарочно провоцировал на драку, чтоб было за что арестовать Габриеля, когда никакой раны на его плече не окажется.

Мне ни за что не удалось бы их разнять, если бы они сцепились, и тогда случилась бы неминуемая катастрофа. Габриеля арестовали бы за нападение на представителя власти, на радость де Бриньону, и осудили

если не за убийства – так за это!

Но гораздо раньше приключилась катастрофа куда более страшная. И она не дала случиться кровопролитию, не дала Эрнесту де Бриньону восторжествовать. Дверь моего номера без предупреждения распахнулась, вот уже в который раз, и жалобно скрипнула, ударившись о стену – на пороге стояла разъярённая мадам Вермаллен, с красным лицом и заплаканными глазами.

Я подумала, что она явилась ко мне, чтобы высказать всё то, что она думает о моём лёгком нраве, вкупе с парочкой фраз о том, что я сломала жизнь её дочери. На фоне таких перспектив присутствие в моей спальне самого Габриеля выглядело просто чудовищным: можно было начинать бояться, что в порыве ярости Верамаллен убьёт нас обоих, она же была явно не в себе!

Но всё оказалось гораздо хуже.

В десятки тысяч раз.

– Убийца! – Закричала она, бросаясь на меня. – Это ты убила её! Ты убила мою дочь!

Эрнест не дал ей сделать и шагу в мою сторону, молниеносно среагировав и перехватив графиню прямо там, на пороге. Понятия не имею, как ему удалось удержать её на месте – она же была шире его раза в три! Но, тем не менее, в комнату мадам Вермаллен так и не прорвалась, но ничто не мешало ей вещать громовым голосом:

– Это ты убила её! Ты не могла простить ей этого чёртового француза!

Этот чёртов француз стоял напротив меня, широко раскрытыми глазами глядя на мадам Вермаллен, и не верил собственным ушам.

– Я ненавижу тебя! – Визжала графиня, извиваясь в железных объятиях де Бриньона, и сотрясая кулаками в воздухе. – Я сгною тебя за решёткой! Дешёвка! Продажная лионская шлюха!

Ой, а это же всё про меня!

Впрочем, не до иронии теперь. Габриэлла убита! Я посмотрела на Габриеля, но он выглядел таким растерянным, что не нашёл никаких слов, чтобы утешить меня в тот момент.

Зато де Бриньон быстро взял ситуацию под свой контроль.

– Мадам Вермаллен, немедленно успокойтесь! Проводите меня в комнату вашей дочери, я прошу вас. Я должен немедленно осмотреть место преступления.

О, да, отличный способ увести отсюда эту фурию, пока она не свернула мне шею! А что, она могла – вон какие ручищи!

– Как же вы не понимаете?! – Причитала графиня, заливаясь слезами отчаяния. – Это она убила мою дочь! Арестуйте её, господин комиссар! Немедленно арестуйте её, я приказываю!

На шум в коридор выглянула перепуганная Франсуаза, но мне было совершенно не до неё. Я перевела взгляд на Эрнеста, который смотрел на меня едва ли не так же растерянно, как и Габриель.

Ну а потом прозвучал финальный аккорд. На случай, если кто-то ещё сомневался, что я пропала окончательно и бесповоротно.

– Вот! – Визгливо выкрикнула графиня Вермаллен. – Я нашла это в кармане платья моей мёртвой дочери!

И с этими многообещающими словами она протянула Эрнесту белый платок, который сжимала в кулаке. Увидев его, я застонала в голос, и, схватившись за голову, отвернулась к окну. Это был мой платок! Тот самый, который

я дала Габриэлле, чтобы вытереть слёзы, когда она приходила ко мне с просьбой оставить в покое её любимого.

На платке были мои инициалы.

XIII

– История повторяется, вы не находите, мадам Лавиолетт? – Спрашивал меня Витген двумя часами позже.

Надо сказать, на те два часа, что полиция осматривала место преступления и допрашивала свидетелей, меня всё же поместили под арест. Это означало, что я не имела права выходить из вот этого самого кабинета никуда, даже по нужде, и обязывало меня созерцать физиономию одного из парней Эрнеста и одного из парней Витгена. Я бы предпочла общество Жана Робера, но своего милашку-помощника де Бриньон забрал с собой.

За время моего заточения ко мне, разумеется, пытался прорваться Габриель, но полиция, разумеется, его не впустила. Кто бы знал, каких трудов мне стоило убедить его уйти в свою комнату и не нервировать полицейских почём зря, пока они не арестовали его самого! Он ушёл, но, я думаю, вовсе не к себе в комнату, а – на поиски де Бриньона. Чтобы поговорить с ним по-мужски. И это пугало меня безмерно.

Франсуаза тоже приходила, но они и её прогнали, а вот Томаса Хэдина не посмели. Я же говорю, полиция наша могла грубить и командовать лишь теми, кто не мог дать сдачи! Томас Хэдин, железнодорожный магнат, сам мог командовать полицией сколько угодно – уж бернской точно. Думаю, прикажи он помощнику Витгена раздеться догола и сплясать какой-нибудь национальный танец – тот без промедления кинулся бы расстёгивать мундир. Но Томас ничего такого не приказывал, а жаль, это хоть как-то разнообразило бы мой двухчасовой досуг!

Томас для начала спросил, как это меня угораздило, а я сказала искренне, что это всего лишь нелепая случайность и никакую Габриэллу я, разумеется, не убивала. Он мне сразу же поверил – думаю, он и не пришёл бы, если бы сомневался. Потом замешкался на несколько секунд, неодобрительно глядя на полицейских, но те сочли, что оставлять нас наедине ни в коем случае не стоит. Достаточно того, что они разрешили ему войти и поговорить со мной.

Тогда Томас сделал нечто совершенно неожиданное – со словами: «Ах, Жозефина, прошу вас, успокойтесь и не волнуйтесь ни о чём!» он обнял меня и стал ласково гладить по волосам. Я оторопела от такой нежности, несколько неуместной ещё и потому, что я вообще-то была предельно спокойна и никаких признаков волнения не демонстрировала, и в истерике не билась. Потом я поняла, к чему было это всё. Когда он ушёл, я обнаружила у себя в кармане ключик, небольшой ключик с запиской. Пользуясь тем, что мои конвоиры глядят куда угодно, но не на меня, я развернула записку. «На случай, если они вам не поверят», было написано в ней, а ниже прилагался адрес в Лозанне.

Ах, Томас, милый Томас! Я была тронута этой заботой от постороннего в сущности человека, так что оставшееся время моего заточения показалось мне не таким томительным. А ещё я думала, как теперь выбираться из всего этого дерьма, в котором меня угораздило увязнуть по самые уши.

Вариант у меня был один: Дэвид. Если мне удастся связаться с ним до того, как меня казнят. Бесплатно он сотрудничать явно не станет, попросит ещё одну ночь взамен, потому что та первая и последняя ему безумно понравилась. И что я буду делать тогда?