Февраль

Сахарова Ирина

– Эрнест, перестань, – упавшим голосом попросила я.

Габриель резко повернулся ко мне, видимо, удивляясь, когда это комиссар из Парижа стал для меня просто «Эрнестом»? Уж не вчера ли, за душевными беседами в этой самой спальне? Но эта ревность была необоснованна и я не стала ничего объяснять.

– Пусть он уйдёт. – Сказал де Бриньон невозмутимо. – Пока я прошу по-хорошему, а не приказываю.

– Думаете, можете мне приказывать? – Сузив глаза, поинтересовался Габриель.

– Думаю, я даже могу сделать так, чтобы вас отправили на гильотину

не позднее завтрашнего утра, – сказал этот мерзавец, упиваясь своим превосходством, своей властью над нами. Это было выше моих сил.

– Хорошо. Раз так, – я подошла к двери и встала рядом с Габриелем, плечом к плечу, чтобы показать что я с ним, что я ни за что не брошу его. И с ненавистью посмотрела на Эрнеста: – Вызывайте меня на допрос официальной повесткой, господин комиссар! В ином случае я отказываюсь с вами разговаривать.

Я ждала, когда он скажет, что уж меня-то на гильотину отправить буде ещё проще, чем Габриеля! Но он этого не сказал. Не обращая теперь уже ни малейшего внимания на Гранье, он смотрел на меня так пристально и жадно, что, думаю, Габриель понял всё о наших прошлых отношениях по одному только этому взгляду.

– Жозефина, я прошу тебя, нам нужно поговорить, – тихо сказал де Бриньон, пытаясь достучаться до меня, но всё это было заведомо бесполезно.

– Нам не о чем с вами разговаривать, господин комиссар. Всё, что я знала об убийствах, я рассказала вчера. Добавить к этому мне нечего. И, прошу заметить, для вас я не Жозефина, а мадам Лавиолетт!

Это уж точно было лишним, но больно мне хотелось его уязвить! Да и Габриель оценил по достоинству, не думая скрывать победной улыбки.

А вот де Бриньон разозлился не на шутку.

– Ах, так? – Прищурившись, спросил он. – Не хочешь, по-хорошему? Отлично! В таком случае, мсье Гранье, вы арестованы!

Повисла пауза. Долгая такая пауза, и весьма неприятная.

Потом я взорвалась:

– Что?! Да что ты себе позволяешь, чёрт возьми?!

– Тебе опасно находиться рядом с этим человеком, Жозефина, – не думая скрывать своего довольства, сказал Эрнест. – Он единственный француз в отеле, не считая нас с ребятами, и он единственный, кто приехал из Парижа! Более того, он подходит как никто другой – и по возрасту и по описанию.

Стало быть, у них и описание его есть?

Этого я не знала.

– Это низко, – прошипела я, тяжело дыша от переполняющей меня ярости. – Ты назло мне это делаешь?! Считаешь, я мало натерпелась от тебя?!

– Вовсе нет, Жозефина, – предельно серьёзно сказал де Бриньон. – Я беспокоюсь исключительно о твоей безопасности. А что, если Февраль – это он?

– Да что за бред, чёрт возьми! – Наконец-то и Габриель не сдержался, видимо, его подхлестнули слова о том, что де Бриньон в прошлом успел сделать мне немало зла. – Знаете, комиссар, единственный человек, от кого её нужно защищать – это вы сами!

– Да?! – Де Бриньон посмотрел на него теперь уже почти с ненавистью, и я поняла, что Габриель пропал. Не надо было ему с ним ссориться. Не надо, не надо, не надо, чёрт возьми! Полиции

же всё равно, кого арестовывать! Им вполне достаточно будет того, что он француз, что он из Парижа, как и Февраль – достаточно для того, чтобы отправить на гильотину.

Господи, я потеряю его.

Я потеряю его навсегда.

Я не могла этого допустить!

– Немедленно прекрати этот фарс, – сказала я с презрением, встав между Габриелем и Эрнестом, так близко к последнему, что моя грудь практически касалась его груди. Что несколько обескуражило де Бриньона, который даже теперь, восемь лет спустя, не мог на меня спокойно реагировать.

– Скажите, вам не знакома некая Офелия де Вино, мсье Гранье? – Не унимался де Бриньон, старательно переводя взгляд с меня на Габриеля. И всякий раз у него ничего не получалось, всякий раз он возвращался к моим горящим яростью глазам.

– Очень смешно, мсье комиссар, – проворчал Габриель.

– Мария Лоран? Иветта Симонс?

– Чего ты добиваешься, Эрнест, чёрт возьми?! – Уже не в силах себя контролировать, я схватила его за отвороты мундира и заглянула в его небесно-голубые глаза, в надежде найти там хоть малейший намёк на совесть.

Бесполезно.

Совести у этого человека не было никогда. Иначе он не бросил бы меня восемь лет назад, не так ли?

– Ты сама этого хотела, – бесстрастно ответил он.

Ещё один чёртов мальчишка! Не придумал другого способа мне отомстить?! Я ослабила хватку, выпустила его, и, отойдя в сторону, взялась за голову в приступе отчаяния. Я не знала, как помешать этому безобразию. Я не хотела, чтобы Габриель пострадал из-за меня, господи, как я этого не хотела!

– Ты не можешь арестовать его, – прошептала я. – Не можешь, чёрт возьми! Он невиновен!

– Так пускай докажет, – с усмешкой произнёс де Бриньон. – Покажите мне ваше правое предплечье, мсье Гранье, будьте любезны!

– Господи, да как же ты смеешь? – Застонала я в отчаянии. Он снова пытался меня унизить, чёртов ублюдок! Неужели он получает от этого какое-то своё, особое удовольствие? – Все вы, что ли, такие в этой вашей полиции? Нападаете исключительно на тех, кто не может дать сдачи? Почему ты Гарденберга не попросишь раздеться?! Томаса Хэдина? Почему одних вы старательно обходите стороной, а других всё никак не можете оставить в покое?

– Я и Гарденберга раздену, и Хэдина, самого Фишера, если понадобится, – сказал де Бриньон, будто бы в своё оправдание. Намекая, очевидно, что он-то, в отличие от Витгена, швейцарскую знать не боится ничуть. А сам сделал знак Габриелю – дескать, давай-давай, не стесняйся!

Гранье, в свою очередь, наградив его хищным взглядом, стал расстёгивать пуговицы на жилетке. У него не было выбора, и он, и я прекрасно это понимали. Но лучше нас понимал это сам де Бриньон, и, скрестив руки на груди, с усмешкой наблюдал за Габриелем. И, видимо, его извращённой натуре этого показалось мало – решив, что недостаточно меня унизил, он сказал, когда Габриель замешкался с последней пуговицей, застрявшей в петле: