Февраль

Сахарова Ирина

– Вы совершенно правы, мадам! Ему около сорока пяти сейчас, если быть точнее.

– Что?! – Я обернулась к Витгену, вынужденная придержать тяжёлый мундир на своих плечах, чтобы он не свалился в мокрую траву. Он пах Эрнестом. Такой родной, пьянящий запах, он кружил мне голову, пробуждая в памяти то, что я изо всех сил старалась забыть. – Так вы знаете, кто это?!

Сорок пять лет…? Неужели Эрикссон?

– Виноградная гроздь на рисунке, видите? – Комиссар, обрадованный своей догадкой, подошёл ко мне, будто уже и позабыв, что это меня он считал убийцей каких-то пару дней назад. – Вот, вот здесь, на лицевой стороне.

Вижу. Я её сразу заметила,

ещё тогда, в домике. И что дальше? Это тоже клеймо какого-то ювелирного дома, мне неизвестного?

– Это герб мсье де Вино, французского посла в Швейцарии, – пояснил Витген, самодовольно улыбаясь под нашими с Эрнестом заинтересованными взглядами. – Я работал у него некоторое время в службе безопасности, до тех пор, пока не перевёлся в бернскую полицию.

– А разве мсье де Вино числится среди отдыхающих в «Коффине»? – Всё ещё не понимая радости комиссара, спросила я. С Себастьяном де Вино я была шапочно знакома, и наверняка узнала бы его, окажись он среди постояльцев. – Разве мы с Гранье не единственные французы в отеле, попавшие сюда в порядке исключения?

– Мсье де Вино, к сожалению, умер не так давно, – сказал мне комиссар. – Не смог пережить преждевременную гибель своей дочери, мадемуазель Офелии.

Так-так, знакомое имя, шекспировское. Я вскинула голову, поглядела на Эрнеста, а тот коротко кивнул – то ли мне, то ли самому Витгену.

– Офелия де Вино, вторая жертва Февраля, – сказал он.

– Это он, – с усмешкой произнёс Витген, и покачал головой. – Это точно он, чёртов ублюдок Февраль! Мадам Лавиолетт, вы нам так помогли! Теперь мы знаем, откуда ждать удара, и наверняка его поймаем!

– Не хотелось бы омрачать вашего радостного настроения, мсье Витген, но – каким образом? – С усмешкой спросила я, невольно кутаясь в мундир де Бриньона – с озера подул прохладный ветер, и мне стало зябко. – Вы будете проводить обыск? В отеле? Я вас умоляю! Ни Шустер, ни Грандек никогда не дадут вам на это разрешения! Вы на корню срубите доброе имя «Коффина», вам этого ни за что не простят.

– Будем действовать аккуратно, – сказал Эрнест, в последнее время взявший за правило прислушиваться к моим словам. – Начнём с горничных и лакеев. Покажите им эту запонку и попросите по возможности вспомнить, у кого они могли видеть нечто похожее.

– Сделаем, – с довольной улыбкой кивнул Витген. – Прижмём этого мерзавца со всех сторон! Теперь-то он от нас точно никуда не денется, спасибо мадам Лавиолетт!

И Витген, спрятав запонку в карман, ещё разок улыбнулся мне, не иначе как в знак нашего перемирия. Я перестала быть главной подозреваемой, и, похоже, не без помощи де Бриньона, который говорил со мной так уважительно и покровительственно, что швейцарец не осмелился спорить.

Когда он ушёл, я вдруг обнаружила, что и мне-то, по сути, нечего здесь больше делать, на этом холодном берегу горного озера. Я хотела снять мундир и вернуть его де Бриньону, но рука моя наткнулась на что-то во внутреннем кармане, и я помедлила. Эрнест встал рядом со мной, по-прежнему не сводя с меня этого странного взгляда, и с грустной улыбкой наблюдал за тем, как я достала из внутреннего кармана фотографию.

Не знаю, зачем я вообще туда полезла! Ясно же, что ничего хорошего для себя я на этой карточке не обнаружила бы, но истина оказалась слишком жестокой, тяжёлой для меня. Первые несколько секунд я прямым, немигающим взглядом смотрела на забавную озорную девчушку лет шести, с кучерявыми светлыми волосами – просто смотрела, и ничего больше. Затем

моя рука, сжимающая фотографию, дрогнула, и де Бриньон это наверняка заметил. Да и чёрт с ним.

Я же понимала, что мне нужно как можно скорее поумерить свою бестактность, и убрать фото назад, пока не стало слишком поздно, но ничего не могла с собой поделать – всё смотрела и смотрела на неё, такую чудесную, такую смешную, такую красивую! Она была точной копией отца, она улыбалась в объектив камеры, а на щеках её виднелись такие же премилые ямочки, как и у него самого. Я непроизвольно коснулась кончиками пальцев её милого личика, и попыталась улыбнуться, но у меня ничего не вышло, чёрт возьми. Кроме бесконечного страдания и боли мне не удалось изобразить больше ничего, несмотря на все попытки. И это он тоже наверняка видел. И понял наверняка неправильно, будто бы меня задевает то, что у него есть ребёнок от другой женщины.

А ни черта это не так! Вовсе не это меня задевало.

А то, что с тем же успехом и наша дочь могла улыбаться нам с фотографии. Знаете, нет ничего печальнее, чем чувства женщины, у которой так и не получилось стать матерью, несмотря на все её попытки и старания. Клянусь вам, нет ничего печальнее. Врагу не пожелаешь этой безграничной чёрной тоски!

– Это Луиза, – сказал Эрнест, хотя я и без его ненужных объяснений и так прекрасно это поняла, сообразительностью господь не обделил!

А потом вдруг стало поздно. Я же говорила, что ещё чуть-чуть, и я не выдержу этого! Говорила… Знала, что не смогу долго терпеть эту муку! Не нужно было вообще доставать это фото, смотреть на него.

– Она очень похожа на тебя, – сказала я, убирая карточку назад, во внутренний карман. И, вернув свой мрачный взгляд спящему озеру, продолжила: – У меня тоже мог быть ребёнок сейчас.

Чего это я с ним разоткровенничалась? – удивитесь вы. И будете совершенно правы, на первый взгляд. Но, с другой стороны, вы ведь достаточно хорошо успели узнать меня, чтобы понять: Жозефина никогда ничего не делает и не говорит просто так.

Жозефина готовилась нанести удар.

Ещё один.

В самое сердце. Если оно у этого ублюдка вообще было.

Убедившись, что он внимательно слушает меня, я усмехнулась, и, склонив голову на плечо, призналась:

– Я была беременна, когда Рене повёл меня к алтарю. Не от него, надо думать, он-то не прикасался ко мне до первой брачной ночи, берёг мою честь, наивный идиот.

Если бы Эрнест сейчас спросил: «А от кого?» это был бы превосходный способ залепить ему ещё одну пощёчину, а потом толкнуть в озеро. Плавать он никогда не умел, я это хорошо помнила. Я даже подождала пару секунд, давая ему такую возможность, но он ничего не спросил. Он побледнел, и побледнел заметно, и по-прежнему не сводил с меня взгляда. Тогда я снова усмехнулась, жёсткой, недоброй усмешкой, и добила его окончательно:

– Мой муж был просто в ярости, когда узнал обо всём. Обмануть его не получилось, и не то, чтобы я пыталась. Я была на пятом месяце, чёрт возьми, и доктор легко определил срок. Никакая ложь не спасла бы меня от расплаты. А однажды я проснулась на больничной койке после того, как этот ублюдок подсыпал снотворное мне в чай. Проснулась, и поняла, что этой маленькой жизни во мне больше нет, – я машинально прикоснулась к своим изрезанным запястьям, и прошептала глухо: – Ужасное это было чувство. Просто кошмарное. Как будто всё конечно, знаешь… С тех пор я не могу иметь детей. Рене отомстил мне за мою неверность таким вот зверским образом.