Февраль
Шрифт:
Выходит, бывают среди их племни исключения? Так, что ли?
Я посмотрела на Габриеля, ещё одно исключение, и заметила, что он внимательно слушает меня. Надо было продолжать, не умолкать же на самом интересном?
– Он разорил его подчистую, – сказала я тогда. – Дэвиду совсем несложно оказалось это сделать. Рене был занят разводом, одержим идеей жениться вновь, и занимался в те дни чем угодно, но не своими банками. Он отказывался от выгодных сделок, не ездил на переговоры, потому что спешил к ней, к своей новой возлюбленной, девочке из Парижа. Он и в Лионе-то появлялся раз в неделю, а то и реже! Какие там банки, о чём речь? Результатом подобной беспечности стало его банкротство. А ещё ему не повезло неудачно сыграть на бирже как раз в один из тех дней.
Этот момент был моим самым любимым, право! Я не думала и скрывать своего злорадства, хотя, наверное, надо было, чтобы Габриель не счёл меня чудовищем. Но я, действительно, радовалась как ребёнок, когда это чудовище убило себя! Боже, я вздохнула с облегчением, когда его тело упало к моим ногам, заливая кровью дорогой плетёный ковёр в его кабинете…
– Когда я сказала, что подала ему револьвер, это была не метафора, – произнесла я с усмешкой. – Тем вечером он заперся у себя в кабинете и пил. Он был в отчаянии! Таким я не видела его ещё никогда. Нет, напивался он довольно часто, но всё же не до такого состояния… Предвидя твой возможный вопрос – нет, я не боялась, что он убьёт вначале меня. Он был на это не способен. Уже не способен. Он сидел за столом, уронив голову на руки, и рыдал как младенец.
А мне даже не было его жаль.
Я ликовала, едва сдерживаясь, чтобы не закружиться в танце по его кабинету! Это был момент моего триумфа. Это был момент, которого я ждала долгих семь лет.
– Он спросил: что же нам делать, Жозефина? Я думаю, «нам» – это ему и его девочке, вряд ли ему и мне. Но, тем не менее, я сказала: мы можем вернуться к моему отцу, у него свой дом на берегу Роны! Это был сарказм, да. Я прекрасно знала, что Рене никогда в жизни не станет терпеть эту нищету. Но это не помешало мне со скромной улыбкой предложить ему должность помощника при моём отце-адвокате. Особо ироничным мне казалось то, что у Рене было юридическое образование, и он, действительно, мог бы работать с моим отцом, если бы захотел. Но он не захотел. И я знала, что не захочет. Это был не такой человек. Он не стал бы начинать всё с нуля. Он мог беспечно проматывать то, что получил в наследство от своих родителей, мог бы пытаться как-то сохранить своё богатство или приумножить, но начинать сначала – нет. У него не было деловой хватки. А если бы была, Дэвиду ни за что не удалось бы с такой лёгкостью его разорить.
Я снова улыбнулась, вспоминая тот вечер. Я ничего не могла с собой поделать! Улыбка моя получилась наверняка жуткой до оторопи, и окажись здесь де Бриньон, он, неизменно сказал бы свою коронную фразу о том, что я «такая же, как Февраль»! После того, разумеется, как обозвал бы меня шлюхой.
– Когда Рене с усмешкой отверг мои вполне разумные предложения, я будто невзначай открыла ящик его стола. Это был предлог достать салфетку, чтобы вытереть со стола разлитый бренди, но достала я револьвер. Тогда он сказал: Жозефина, а ведь это выход! А я принялась не слишком-то убедительно его отговаривать. Знаешь, я умею так. Хорошо умею. Вроде бы говоришь: «О, нет, не делай этого, Рене!», но звучит этот скорее как: «Ну же, Рене, давай, сделай это!»
Гранье усмехнулся. Вспомнил, наверное, как я просила его уйти и оставить меня в покое, но так, чтобы звучало это отчаянной мольбой остаться подольше.
– Тогда я убедила его написать записку. Прощальное письмо для своей возлюбленной. Причины мои казались в высшей степени романтичными и благородными: чтобы юная прелестница, оплакивая его, знала, что он до последней секунды своей жизни думал о ней и не переставал её любить. На самом же деле, как ты понимаешь, мне просто нужно было доказательство, лишнее доказательство того, что это не я его убила, а он сам, – тут я в очередной раз улыбнулась, закатив глаза. – Бо-оже, сколько они потом теребили эту записку в суде! Едва ли не под микроскопом её изучали, пригласили
А вот эти воспоминания были уже неприятными, я не любила их. Поморщившись, я откинула волосы назад, и завершила свою долгую, невесёлую историю:
– Суд прошёл так быстро по настоянию того же Дэвида, он не хотел, чтобы я мучилась в неведении долгое время. Меня оправдали. Но газетчики всё равно постарались раз и навсегда испортить мне репутацию, ославив едва ли не на всю Францию. Кое-кто из них откровенно заявлял, что убийце удалось уйти от правосудия. Думаю, им платили друзья Рене. Те же самые друзья, которые настояли на расследовании – у него было много сторонников, но Дэвид заткнул рты практически каждому из них. Потом он вернул мне банки моего мужа. Назывались они уже по-другому, и теперь их было три, а не четыре – четвёртый, к сожалению, разорился подчистую, спасти его оказалось невозможно. Но это была малая плата за то, что мне удалось, наконец, освободиться. По совести говоря, я и не заметила этой потери. Дэвид посадил в каждый из этих банков своих управляющих, которые и по сей день пристально следят за тем, чтобы дела мадам Бланшар шли в гору, и чтобы она ни в чём не нуждалась. А Рене похоронили на кладбище Пер-Лашез, в Париже, рядом с его родителями. Вот как всё было на самом деле.
И снова Габриель ничего не сказал. Его молчание потихоньку начинало меня нервировать, ибо я абсолютно не представляла, как он отреагирует на мои шокирующие признания. Потом он вздохнул, поняв по моему взгляду, что я жду от него хоть каких-то слов, и, протянув ко мне руки, нежно обнял и прижал к себе.
– Сколько же всего выпало на твою долю, любовь моя… – Прошептал он мне в волосы, с самым настоящим сочувствием. Я не сдержала вздоха облегчения, и, уткнувшись ему в шею, закрыла глаза. Почему-то мне показалось, что я сейчас заплачу, и я испугалась этого ощущения. И, не выдержав и двух секунд, резко села на постели, и отвернулась, пытаясь не дать горячим слезинкам сорваться с ресниц, пытаясь сделать так, чтобы Габриель не заметил моей слабости.
– Это лишь малая часть того, что я рассказала, – тихо произнесла я, почувствовав его прикосновения к своей обнажённой спине.
По правде говоря, семь лет ада с Рене Бланшаром уступали по части отчаяния тем секундам, когда я узнала, что Эрнест де Бриньон женится на другой. Я никогда не забуду, какой ужас испытала тогда. А если вдруг забуду, уродливые шрамы на моих запястьях всегда напомнят мне о том, как я искренне желала покончить с собой после его предательства.
Глупая Луиза, зачем ты спасла меня? Ведь всё было бы по-другому, если бы я осталась умирать, истекая кровью в ванной. Это было довольно болезненно, но всё же не так, как осознание того, что тебя предали.
Но вот об этом Габриелю точно не обязательно знать.
Ровно как и о том, что я до сих пор не забыла этого голубоглазого ублюдка.
Об этом я и сама предпочла бы не знать никогда в жизни.
– Жозефина… – Тихий оклик Габриеля заставил меня обернуться, и улыбка сама собой появилась на моём лице. Я протянула к нему руки, и он, обняв меня, уронил на подушки, и, склонившись надо мной, сказал нежно: – Я никогда не обижу тебя, моя девочка. Я всегда буду любить тебя! Я всегда буду рядом.
Я улыбнулась ему, и закрыла глаза, крепче прижимая его к себе. Я вновь начинала медленно сходить с ума из-за его близости, и, под тяжестью его тела, кусала губы, стонала и сминала простыни, задыхаясь от страсти.
Я впервые была так счастлива с мужчиной, впервые после Эрнеста.
И это странное, давно забытое ощущение, не давало мне покоя. Я боялась, что оно пройдёт, исчезнет, растает лёгкой дымкой поутру. Но Габриель по-прежнему был рядом, и целовал меня всё так же горячо и трепетно, и тогда я снова забывала обо всём.