Февраль

Сахарова Ирина

Ясное дело, что хуже. Неизменно хуже.

Но чтоб настолько… Я, кажется, только теперь начала понимать, почему Габриель не хотел оставлять нас вдвоём. Когда я заметила, каким взглядом на меня смотрит этот мерзавец, мне сделалось поистине жутко.

Похоть, господи! Животная страсть, самая настоящая похоть, и плохо скрываемое вожделение! Совсем как тогда, восемь лет назад. Я с некоторой растерянностью посмотрела на Эрнеста, и спросила:

– Доволен?

Он усмехнулся в ответ, и, встав напротив, облокотился

о подоконник, и вновь принялся меня рассматривать. Сказать, что под его взглядом мне стало не по себе – не сказать ничего. Мне захотелось обнять себя за плечи и поёжиться, но я не сделала этого, вовремя вспомнив, что мой муж научил меня блестящему самообладанию.

– Мы не с того начали, Жозефина, – сказал де Бриньон, устав молчать. – Для начала – здравствуй.

– Что ж, и тебе не хворать! – Я решила не оставаться в долгу, раз этот ублюдок хотел играть со мной – пускай играет по правилам! – Как жена? Как дочка? Я слышала, подаёт большие успехи в музыке! На твоём месте я наняла бы ей хорошего учителя-итальянца. Эти ребята знают в музыке толк, если верить моей Франсуазе.

Он слушал мои язвительные речи с той же самой усмешкой, что и вначале, и не переставал меня разглядывать. А потом сказал зачем-то:

– Я настоял, чтобы её назвали Луизой. В честь моей сестры.

– Это… трогательно. – Отозвалась я, не понимая, с какой стати он обсуждает со мной всё это спустя восемь лет. Ситуация, согласитесь, не располагала к задушевным беседам о семье. Или это я снова вредничаю?

– Жозефина, ты не хочешь поговорить начистоту? – Спросил он меня вдруг. Без малейшего перехода, и до того неожиданно это прозвучало, что я растерялась на пару секунд. Но лишь на пару. Думаю, он этого и не заметил.

Начистоту, да? А это смотря что он имел в виду.

Я так и сказала:

– Смотря что ты имеешь в виду.

– Для начала, все эти убийства, – сказал де Бриньон, кивнув мне. – Пятеро из десяти, или, теперь уже из двенадцати жертв были прямо или косвенно связаны с твоим мужем. А покойный Этьен де Лакруа вовсе не был его любовником, как ты предположила. То есть, я, конечно, не могу утверждать наверняка, но одно известно точно – он был его деловым партнёром.

– Что, серьёзно?

– Жозефина, не ломай комедию, чёрт возьми! – Зло произнёс он. – Ты не могла этого не знать!

– Я, по-твоему, знаю по именам всех его компаньонов?! Да у него их были сотни! Шутка ли: известный во всей Франции банкир! Ты сказал, пятеро из десяти? Поищи получше, Эрнест, с такими связями, как у моего мужа, не сомневаюсь, он и остальных жертв знал, через одного-двух человек!

– Хорошо, давай я спрошу по-другому, напрямую, раз ты упрямо делаешь вид, что не понимаешь…

– Да я, действительно, не понимаю! – Воскликнула я, и тотчас же замолчала, потому что он спросил:

– Это ты убила их всех?!

Чёртов сукин сын.

Я едва сдержалась, чтобы не всхлипнуть, но это было бы совсем уж из рук вон. Потому, тяжело вздохнув, я набрала в грудь побольше воздуха,

но вместо ругательств спросила лишь короткое:

– Что?

– А что ещё я должен думать?! – Будто в своё оправдание, спросил он яростно. – Четверо, на тот момент, жертв были так или иначе связаны с твоим мужем! А потом я приезжаю сюда, и возле трупа Селины Фишер нахожу твою шляпку! Не слишком ли много совпадений, Жозефина? Четверо жертв, чёрт возьми, четверо, включая Иветту, а уж после её смерти, согласись, я первым делом должен был вспомнить о тебе!

– Это так мило, Эрнест, что для того, чтобы ты обо мне вспомнил, кому-то пришлось умереть! Как трогательно, боже мой! – Прижав руки к груди, произнесла я, с нескрываемым презрением. Господи, как я его ненавидела!

– Она помогала Рене Бланшару оформлять ваш развод, ведь так? Чтобы он потом беспрепятственно мог жениться на Марии Лоран. И не делай вид, что ты этого не знала.

Знала, разумеется. Я просто понятия не имела, как звали ту «счастливицу», на которую пал выбор моего мужа. И то, что бедняжка Мария стала жертвой Февраля не больше, чем совпадение. Интересное такое совпадение…

– А потом Иветта неожиданно умирает! – Продолжил де Бриньон с усмешкой. – И ваш развод, после которого ты должна была остаться без гроша в кармане, сам собой повисает в воздухе. И пока Рене ищет новых специалистов, ненавидящих тебя так же сильно, как Иветта, пока он цепляется за малейшие попытки выставить тебя на улицу…

– …он теряет драгоценное время, и не замечает, как разоряется сам, – договорила я за него, с точно такой же лёгкой усмешкой на лице. – Как опрометчиво с его стороны! Бедняга понимает, что разорён, но слишком поздно. Не придумав ничего лучше, он пускает себе пулю в висок, не желая мириться с нищетой. Предсмертная записка прилагается.

– Как ты всё это провернула? – Тихо спросил де Бриньон. Что это там, кроется за твоим любопытством? Уж не искреннее ли восхищение моим коварством? Я опять усмехнулась.

– Провернула что? Записка, действительно, была. Он сам написал её.

– Значит, ты его не убивала?

– А ты не читаешь газет? Разве ты не знаешь, что суд оправдал меня, признав невиновной?

– Жозефина, это ты убила его или нет?

Ну вот, так всегда. Сначала: «Ах, Жозефина, какое приятное знакомство!», а потом – «Это ты убила своего мужа, Жозефина?» До чего же вы все предсказуемы!

– Это имеет отношение к делу Февраля? – Лениво поведя бровью, поинтересовалась я.

– Непосредственное.

– Если ты всерьёз думаешь, что я, озлобившись на своего мужа, стала убивать всех его любовниц, прячась за именем манька-убийцы, то ты глупее, чем я думала, Эрнест, – недрогнувшим голосом ответила я.

Вот только он был совсем не глуп.

– В том-то и дело, Жозефина! – Воскликнул де Бриньон, подняв указательный палец. – Не всех, в том и дело, что не всех! Некоторых. Ибо Поль Февраль действительно существует, и убивает своих жертв независимо от тебя.