Февраль
Шрифт:
– Мне казалось, мы всё обсудили, – сказала я, когда Габриель вошёл, так и не дождавшись приглашения. Он всё равно не получил бы его, я не собиралась с ним разговаривать вообще, ни уж тем более я не собиралась разговаривать с ним в собственной спальне.
– Нет, не всё, – сказал он, делая ещё один шаг ко мне. Он был взбудоражен, и выглядел так, словно за ним гнались. Я обратила внимание на его волосы – слава богу, сухие! Значит, с прогулки он успел вернуться до дождя, и не выходил из отеля, когда началась гроза. Стало быть, мадам Фальконе он не душил, что меня весьма и весьма обрадовало.
Нет,
– Габриель, прошу тебя, давай хотя бы не здесь, – примирительно начала я, взывая к голосу его здравого смысла, – если тебе так приспичило поговорить, давай поговорим в гостиной, в зале, в коридоре в конце концов, но только не в мой спальне! Неужели ты не понимаешь, что компрометируешь меня? У меня и так репутация ни к чёрту!
– Жозефина, я не могу так, – простонал он, – это невыносимо! Сколько ещё ты будешь меня мучить, скажи на милость?
– Я… что?! Опомнись, Гранье! Это я тебя мучаю?! Да я, похоже, единственная здесь, кто ведёт себя безупречно и старается соблюсти приличия или видимость таковых! Я уже сказала тебе, что у наших отношений нет и не может быть никакого будущего, и… Боже, не смотри на меня так! – Последнюю фразу я произнесла на выдохе, и прозвучала она хрипло, томно, маняще. Он, разумеется, не сдержался и сделал ещё один шаг ко мне. – Габриель, пожалуйста… уходи! Уходи, и не возвращайся, никогда не возвращайся! Это ты меня мучаешь, а не я тебя! Ты обручился с наследницей Вермалленов, вот и иди к ней, не сомневаюсь, она будет с тобой куда более нежной, чем я, и…
– Жозефина, я передумал, – сказал он, чем, признаться, шокировал меня до глубины души.
– Ты… что?
– Я понял, что не смогу так, – ответил он, остановившись в двух шагах от меня. – Это ведь низко, грязно… торговать собой, ради чего? Ради денег? Принести свою душу на заклание, ради того, чтобы Вермаллены спонсировали моё творчество? Как это низко! Мне и раньше казалось, что хуже и быть не может, ещё до того, как я встретил тебя… но я думал, это поможет мне достичь чего-то в жизни, обрести известность, стать популярным… Господи, каким глупцом я был! Многие известные художники начинали с нуля, и у них получалось разбогатеть, настоящий талант всегда найдёт себе дорогу! Значит, и у меня получится, если я чего-то стою. А если нет… то и пусть катится к чёрту эта живопись! Она мне, собственно, и так уже не нужна, мне ничего не нужно, кроме тебя, Жозефина!
Так вот почему их не было за обедом? Мы-то с Арсеном, грешным делом, подумали дурное, а у них, оказывается, имел место серьёзный разговор?
– В своём ли ты уме, Габриель? – Спросила я, прижав руки к груди, чтобы унять разволновавшееся сердце. – Что ты такое говоришь? Не ты ли убеждал меня, что искусство стало смыслом твоей жизни ещё с раннего детства?
– Да, но я, видимо, ошибался. Когда я увидел тебя, всё изменилось, Жозефина! Твоё появление перевернуло всё в моей жизни с ног на голову. Боже, я ведь сделал ей предложение только ради того, чтобы тебя задеть! А тебе, получается, всё равно? Тебя это ничуть не трогает, неужели? А, по-моему, ты просто притворяешься, Жозефина!
– Не подходи ко мне, Гранье, – прошептала я, но прозвучало это скорее как: «Возьми
– Зачем ты притворяешься? Ты боишься? Боишься, что я окажусь таким же, как твой муж? Пусть тебя это не удивляет, я много слышал о знаменитом Рене Бланшаре! Лично его я не знал, но его слава шла на два шага впереди. Так вот, я не такой, Жозефина! Я совсем другой. Откройся мне, и увидишь, я клянусь тебе, я не разочарую тебя!
– Габриель, – вырвалось у меня его имя, а голос звучал так слабо, так беспомощно.
О-о, я пропадаю! Ещё немного, и пропаду окончательно.
Надо вспомнить глаза Габриэллы, полные слёз, и её по-детски добрые и искренние просьбы оставить её любимого в покое.
Но, помилуйте, что же я могу сделать, если он не любит её?! Будто читая мои мысли, Гранье сказал:
– Я разорвал помолвку. Я сказал ей, что хотел жениться на ней только ради денег, но вовремя осознал свою ошибку и понял, что не смогу быть таким подлецом. Я всё ей рассказал, Жозефина.
– Господи, зачем? – Простонала я. Теперь она, должно быть, затаила на меня смертельную обиду. Боже мой, он же сердце ей разбил! Ах, Габриель, что же теперь делать?
– Зачем? И ты ещё спрашиваешь? Потому что я не люблю её, Жозефина! Я люблю тебя, и кроме тебя мне никто не нужен! Я на всё готов ради тебя. Хочешь, я увезу тебя отсюда? Давай сбежим, пока наша полиция не арестовала тебя по подозрению в убийстве! Они ведь в первую очередь подумают на тебя!
Уже не подумают, Фальконе-то мертва. Но Габриель пока об этом не знал. Да и сбегать никуда в любом случае не стоило, де Бриньон меня всё равно отыщет, из под земли достанет, это факт.
– Габриель, пожалуйста, не горячись, – попросила я, и, поймав его руку, отвела её от своего лица. – Я… я не думаю, что ты должен был так поступать с Габриэллой! Она же совсем юная, ты можешь себе представить, как тяжело ей было принять твоё пугающее непостоянство? Утром ты хочешь её, вечером – уже не хочешь! Да так же нельзя, чёрт возьми, тебе двадцать восемь лет, а не семнадцать!
– Знаю, – покаянно произнёс он. – Знаю, что нельзя! Но что ты предлагаешь? Я не люблю её, когда ты это, наконец, поймёшь? Я смотрю на неё, и представляю тебя. Думаешь, это мелочи? Лучше было бы жениться на ней и сделать её несчастной?
Нет.
Определёно, нет.
Такие ошибки лучше и вовсе не совершать, нежели потом пытаться их исправить. А несчастливый брак – это ужасно, уж поверьте моему семилетнему опыту.
– Пожалуйста, Жозефина, не прогоняй меня, – взмолился Габриель. Его голос звучал так проникновенно, а глаза были полны такой невыразимой тоски, что я едва ли не сдалась. – Не прогоняй меня, ну только не опять! Я же вижу, что небезразличен тебе! Жозефина, я прошу тебя, дай мне шанс! Всего один шанс, вот увидишь, я докажу тебе, что я совсем не такой, как твой муж… Я сделаю тебя счастливой, если только ты этого захочешь!