Февраль

Сахарова Ирина

О ней мсье Хартброук, а для меня после двух минут знакомства просто Ричард, говорил с нескрываемой тоской и то и дело страдальчески вздыхал. При отеле он состоял давно, и успел хорошо узнать эту озорную говорливую девчушку – и его, безусловно, подкосила новость о его гибели.

– Она была мне как дочь! Как дочь, господи боже… кто бы мог подумать, что меня заставят проводить первичный осмотр её… тела. Господи, у этих людей нет сердца! Витген, старый вояка, знаком мне ещё по моей столичной жизни, приходилось пересекаться, было дело. Жёсткий он человек, вот что я вам скажу. Неудивительно, что беседа с ним вас так подкосила.

Беседа? А не хотите ли, милый Ричард, прямое

обвинение в убийстве? Одной «беседой», как вы выразились, дело не ограничилось – в целом комиссар был не такой уж и страшный. Резковатый, грубоватый, но не настолько же, чтобы мне терять сознание средь бела дня от одного только его вида? Но о подозрениях комиссара в мой адрес я благоразумно умолчала. Мне не хотелось, чтобы радушие и забота на лице Ричарда Хартброука сменились подозрением и презрением. Селину он любил, а убийце её от всей души желал сгореть в аду – я была уверена, что он не обрадуется, если я признаюсь, что именно меня Витген и подозревает в убийстве бедной девушки.

Разговорчивый англичанин прописал мне полный покой, заставил проглотить горькую микстурку (пустырник, судя по привкусу), и посоветовал подремать до самого вечера. И уж точно никуда из своей комнаты не выходить, да-да! Эту фразу он произнёс со значением, смешно тараща глаза из-под круглых стёкол очков. Я улыбнулась, хотя то, на что он намекал, к улыбкам не располагало вовсе.

– Вы думаете, это и вправду Февраль? – Спросила я его, когда доктор уже сложил свои лекарства в компактный несессер, и собрался меня покинуть. Ответ меня не обрадовал ничуть:

– Ну а кто же ещё, милая Жози?!

Ой, кажется, нужно признаться кое в чём. Ласковое «Жози» и безо всяких «мадам» было моим ответом на его «называйте меня просто Ричард»! И не нужно укоризненно качать головой в мой адрес – вспомните слова Фраснуазы: Жозефина не перестанет флиртовать даже когда окажется на смертном одре…

Так или иначе, из беседы с доктором удалось почерпнуть кое-что интересное. Например, по большому секрету он поведал мне о первоначальных результатах медицинской экспертизы, и выяснилось кое-что любопытное.

Неспроста Витген спрашивал, где я была с половины первого до половины третьего! Вскрытие показало, что смерть, вероятнее всего, наступила где-то в это время. Круг подозреваемых стремительно сужался до – вуаля! – одного человека. И на этот раз им была даже не я.

Посмотрите программку отеля, что лежит на туалетном столике в каждом номере. В ней указаны общие правила, затем постановление самого Шустера о запрете курения в номерах (в целях профилактики возникновения пожаров) и, самое главное, время работы ресторана.

Столовый салон №3, обслуживающий постояльцев с третьего этажа, на завтрак открывается ровно в девять утра, затем – в полдень, на обед. Моё безоговорочное алиби могли бы подтвердить двенадцать постояльцев с третьего этажа, ровно как и я могла подтвердить их присутствие в ресторане с полудня и как раз до половины третьего. Обед затянулся из-за нашего знакомства, трапезу как таковую начали на полчаса позже, потому что мы потеряли много времени за представлениями и любезностями.

Совершенно точно могу сказать вам так же и то, что ни один из присутствующих не вышел из-за стола раньше указанного срока – все остались до конца, даже противный Эрикссон, которого, вроде как, с души воротило от нашего общества, и даже старшая Вермаллен, которой и подавно весь свет был не мил. Стало быть, ни один из присутствующих в ресторане в указанное время не мог наскоро сбегать на тот берег реки, задушить Селину Фишер и вернуться обратно незамеченным. Алиби неопровержимое, стало быть, подойдём к вопросу с другой

стороны – у кого этого алиби нет?

Кто не присутствовал на обеде?

О-о, это просто, в этот раз память у Жозефины работала блестяще! Вот, например, итальянка Виттория Фальконе, мадам Соколица, но только идиоты из бернской полиции способны всерьёз полагать, что Поль Февраль – женщина!

А из мужчин… русский журналист, Арсений Планшетов. Я беспокойно зашевелилась на постели, вспоминая то, как он коснулся моей шеи, и как сказал с задумчивой улыбкой, что узнал запах фиалок… А что, если убийца – он? И он был со мной всё это время, и мог в любой момент задушить и меня, так же как и бедняжку Селину… Я поёжилась, непроизвольно дотронувшись до своей шеи в том месте, где ещё совсем недавно лежала его тёплая ладонь. Ох, а что, если и впрямь? И мотив подходящий: совсем не обязательно ему быть психопатом, а вот расчётливым мерзавцем – очень даже. Допустим, «Ревю паризьен» сказала, что не нуждается в его услугах, и, чтобы не потерять должность, Планшетов приносит им свеженький репортаж о маньяке-убийце, терроризирующем парижских девушек! Газета платит, деньги заканчиваются, затем новое убийство, Арсен пишет очередную статью, газета снова платит, круг замыкается. Почему нет, чёрт возьми? Только потому, что этот парень обаятелен, красив и ухитрился меня очаровать? Видимо, да. Только поэтому Жозефина отказывалась верить в его вину.

И вообще-то, когда я сказала, что подозреваемый остаётся один, я имела в виду вовсе не русского журналиста, а Гринберга. Да-да, классика, во всём всегда виноваты евреи! Но на самом деле истинная причина крылась вовсе не в его национальной принадлежности – будь он хоть китайцем, дела это не меняло. Во-первых, он был богат. И подходил Селине по возрасту, лучше других, это во-вторых. И третье: Гринберг, в отличие от Арсена, вполне мог быть счастливым обладателем золотой запонки с гербом Бушерона.

Раз-два-три, дело закрыто! Несложные логические умозаключения привели Жозефину к разгадке, быть может, преступления века!

«И почему я уверена в том, что всё далеко не так просто, как кажется?», скептически спросила я себя, закрывая глаза. Лекарство потихоньку начало действовать, и меня неминуемо клонило в сон.

XIII

На обеде я не появилась, потому что бессовестно его проспала. Франсуаза заходила за мной, и, весьма удивлённая тем, что я нежусь в кроватке в разгар дня, ушла ни с чем, тихонько прикрыв за собой дверь. Хотя от неё-то я как раз ожидала, что она разбудит меня с криками и упрёками: как это я смею спать в такой чудесный день?! В последний, может статься, день моей свободы…

Но милая Франсуаза понимала всё гораздо лучше меня самой. Видела она, как мне плохо, и безо всяких докторов прекрасно знала о причинах моего недомогания. Вот почему она не стала меня тревожить.

А у меня возникло преотвратное чувство этой дурацкой слабости, о которой, как мне теперь казалось, знали все вокруг! Русский журналист, с этим его снисходительным: «Вовсе не обязательно всегда быть сильной, Жозефина!», Франсуаза, осторожно прикрывающая дверь вместо того, чтобы хлопнуть ей посильнее и разбудить меня… Зачем она так поступила? Чтобы теперь все внизу знали, что мне стало плохо после беседы с комиссаром? Отлично, браво, брависсимо! Бегите же, скорее, расскажите об этом Витгену! Грандек расскажет, я не сомневалась. И тогда комиссар самодовольно улыбнётся, скажет нечто избитое, вроде: «Ну вот птичка и попалась», или же «На воре шапка горит», или, к примеру: «Я так и знал!»… Боже, ну зачем, ну почему Франсуаза не разбудила меня?