Февраль
Шрифт:
В самом деле? Милашка Габриель! Расцеловала бы тебя, да, боюсь, мой порыв возымеет некое любопытное продолжение, учитывая мой двусмысленный внешний вид! Поэтому я лишь улыбнулась ему, стараясь вложить в эту короткую улыбку всю ту благодарность, что переполняла моё сердце.
Так как я по-прежнему молчала, Гранье решил продолжить, старательно притворяясь, что не обращает внимания на мой соблазнительный наряд:
– Вообще-то я зашёл к вам справиться о вашем благополучии, и пригласить вас на прогулку. Никому из нас не помешает развеяться сейчас. Обещаю, к домику у реки мы больше ни на шаг не
Ах, да, портрет! У меня совсем вылетело из головы! Я ведь уже дала своё согласие позировать ему, нехорошо теперь было брать свои слова назад.
– Я понимаю, – продолжил Габриель, ибо я по-прежнему молчала, – понимаю, что сейчас, наверное, не самое подходящее время, но всё лучше, чем сидеть затворницей в своей комнате и в одиночку переживать эту боль…
Не самое подходящее время? Может, и нет. Вот только другого у нас может и не быть! Я не стала удручать его своими мрачными прогнозами о своём возможном аресте и лишь улыбнулась в ответ. И решилась, наконец, подать голос, дабы не стоять истуканом, глядя на него.
– Отчего же неподходящее? По-моему, лучше и придумать нельзя! – Я сказала это искренне, без малейшего намёка на сарказм. – Дружеское общение сейчас это, наверное, как раз то, чего мне так не хватает. Спасибо вам за понимание, Габриель, я… я это, действительно, ценю.
У меня получилось произнести это с обескураживающей искренностью, с чувством. Казалось, я целую душу вложила в эти самые слова, и Габриель всё это понял. Его взгляд, по крайней мере, был прикован на этот раз к моим глазам, и никуда больше. Вот так мы и стояли несколько секунд, в полнейшей тишине, глядя в глаза друг другу, а я чувствовала, что с каждым мгновением сердце моё бьётся всё медленнее.
А потом он нежно взял мою руку, и поднёс её к губам, как и вчерашним вечером. И, как в прошлый раз, кровь моя забурлила в жилах от этого невинного, но нежного поцелуя. Он улыбнулся, будто догадавшись о том, как подействовала на меня его ласка, и сказал тихо и проникновенно:
– В таком случае, жду вас во дворе через полчаса, – спрятав очередную улыбку, он добавил. – Только, пожалуйста, оденьтесь! Мне чертовски сложно держать себя в руках, когда вы в таком виде!
С этой фразой он и откланялся, оставив меня одну, беззвучно смеяться над его прощальными словами и моим собственным бесстыдством. И, знаете что? Давненько я так не веселилась!
XIV
Прежде никогда мне не доводилось позировать художникам. Даже как-то удивительно, при всей моей любви к живописи, но нет, увы, не доводилось. И на деле занятие это оказалось до невозможного утомительным. Сидеть нужно было без движений, в той позе, в какую меня усадили изначально, и, самое главное, держать правильный наклон головы. Минут через десять этого мучения у меня начала ныть шея, и я не имела ни малейшего представления, как продержаться до конца этой маленькой пытки.
Меня спас Тео. Его появление стало неожиданным, но приятным – я получила небольшую возможность отвлечься, и обернулась к нему с улыбкой на лице.
– Жозефина, бог мой, ну что за наказание! – тут же простонал
Тео рассмеялся и попросил извинения, заверив, что вовсе не хотел нам мешать. Он всего лишь искал своего друга, мсье Ватрушкина, и надеялся найти его в одной из гостевых комнат, вот только поиски успехом не увенчались. Габриель с демонстративным негодованием покачал головой, но я-то видела, что глаза его улыбались. Вздохнув с видом мученицы, я постаралась принять прежнюю позу, но Гранье мои попытки не вдохновили.
– Выше, выше подбородок! – Отчитал меня он. Затем потряс головой, комментируя таким образом мою полнейшую безнадёжность. – О, господи боже, нет, не так!
Затем он подошёл вплотную, наклонился ко мне, и, взяв меня за подбородок, осторожно развернул влево – так, чтобы свет из окна падал на моё лицо. Знаете, что? Не думаю, чтобы в этом была действительно такая большая необходимость – я и так сидела на свету, и эта пара миллиметров ничего не решала. Но – либо у Гранье, как у художника, был свой собственный взгляд на вещи, либо – что куда более вероятно – он просто хотел ещё раз ко мне прикоснуться. Я перехватила его взгляд, и заметила привычные озорные искорки в светло-зелёных глазах. Он улыбнулся и сказал назидательно:
– Сидите смирно, прошу вас!
И я поклялась себе, что не разочарую его, как бы тяжко мне ни было. В конце концов, мне приходилось терпеть вещи и пострашнее, чем пару часов полнейшей неподвижности.
К своему удивлению, минуты через полторы я обнаружила, что Тео никуда не ушёл. Он встал возле мольберта, что стоял в дальнем углу гостиной, и я с некоторым запозданием поняла, что это его мольберт и был.
– Вы, что, тоже рисуете?! – Ахнула я, приятно удивлённая этим открытием.
Русский паренёк улыбнулся, вытаскивая мольберт ближе к окну, а Гранье с обречённым видом простонал:
– Жозефина, не двигайтесь!
– Вы позволите, ведь правда? – С такой обезоруживающей простотой спросил Тео, что у меня, разумеется, не хватило духу отказать ему. – Правда, я не твою шедевры, как Габриель, мне больше по душе горные пейзажи, но… в вашем случае я счастлив буду сделать исключение. Вы… у вас… у вас очень интересное лицо. Хм.
– Боже, Тео, ты совершенно не умеешь делать девушкам комплементы! – Не глядя на русского, прокомментировал Гранье. – Хочешь, дам пару уроков? Например, так: «Жозефина – вы прекраснейшая из женщин!»
– Безусловно, именно это я и имел в виду, – немного смущённо ответил Тео.
– Жозефина, вы… вы самое удивительное и самое чудесное, что случалось со мною когда-либо!
– О!
– Жозефина, мне ещё никогда не доводилось встречать женщины, подобной вам, – тут Гранье понял, что увлёкся со своей игрой, и, подняв взгляд от своего мольберта, встретился с моими глазами, и сказал совершенно серьёзно: – Я очарован вами, и не знаю, что мне с этим делать!
По-моему, эта фраза предназначалась непосредственно мне, и к урокам для Тео отношения не имела никакого. Я загадочно улыбнулась Габриелю, а русский художник, так ни о чём и не догадавшись, поаплодировал Гранье и попросил не судить строго.