Февраль
Шрифт:
Но, с другой стороны, меня грызло чувство вины. Перед Селиной было как-то неудобно… я, выходит, скрыла важную улику – которая, быть может, сыграла бы решающую роль в расследовании… При условии, конечно, что расследование вообще стали бы проводить. Я-то была уже практически на все сто уверена, что с приездом парижской полиции меня волоком оттащат в участок, а оттуда депортируют в Лион, где и казнят без суда и следствия на главной городской площади.
Наверное, я преувеличивала. Ладно, что уж там – я, действительно, преувеличивала. Но вы бы простили мне мои оскорбительные мысли в их адрес, если б знали, через какой кошмар мне довелось
А тот же Витген… ну, что ещё он мог подумать, право? Моя шляпка на месте преступления, чем не улика? И то, что я путешествовала под другой фамилией – разве не подозрительно? Ах, да, ведь моя фамилия была Бланшар – та самая Жозефина Бланшар, которую пытались осудить за убийство собственного мужа месяц назад! Нашумевшее было дело, о, да, слышали, знаем… И вот эта женщина, чудом избежавшая правосудия, оказывается в Берне, рядом с местом очередного преступления, где находят её шляпку… Да, наверное, у комиссара Витгена и впрямь были все основания подозревать меня. Это если судить объективно.
Но тогда я ещё не могла быть объективной – слишком неясными были перспективы моего дальнейшего будущего, и слишком тоскливо было на душе от осознания того, что кто-то безжалостно задушил весёлую беззаботную девчушку-горничную, милую Селину. Которую я же, за пару часов до этого, собирала на свидание как заботливая мать или любящая старшая сестра. Ох, боже, у меня опять разболелась голова от этих мыслей…!
И лестница вдруг пошатнулась, и ушла из под моих ног – я осознала, что падаю. Ещё немного, и «Коффин» заполучил бы второй труп, на этот раз без малейших признаков криминала. Я так и видела заголовки газетных статей, нечто вроде: «Справедливость восторжествовала! Божья кара настигла убийцу!» Ну, или что-то в этом духе.
Однако русский журналист упустил громкую сенсацию. Собственными руками разрушил свою же будущую статью, весьма удачно поймав меня возле лестничного пролёта между четвёртым и третьим этажом. А я даже не заметила его поначалу, вот до чего довела себя этими мыслями!
– Мадам Лавиолетт, Жозефина! – Его взволнованный голос донёсся до меня откуда-то сверху, а потом я почувствовала, как сильные руки легко отняли меня от пола. – Не волнуйтесь, я отнесу вас в вашу комнату.
– У меня закружилась голова, – попробовала, было, оправдаться я, но слова мои прозвучали до того жалко, что я сочла нужным поскорее замолчать. Арсен, благо, и не собирался упрекать меня в немощности, это вам не мой драгоценный супруг! Он лишь ласково улыбнулся, и ещё раз попросил ни о чём не волноваться.
И вот, мы уже в моей комнате, он опустил меня на кровать, затем поправил подушки, чтобы мне было удобнее. Прямо как заботливая матушка, право слово! Я вяло улыбнулась ему – ну, это я надеялась, что получилось улыбнуться именно ему, потому что я толком и не видела, где именно он стоял, комната всё ещё плыла перед глазами.
– У вас-то, я надеюсь, нет национальных предубеждённостей? Не будете против визита доктора Хартброука? – Смеясь, спросил он откуда-то справа от меня. По звукам льющейся воды я
Голова моя не желала меня слушаться, и подниматься упрямо не хотела, вопреки моим стараниям. Тогда Арсен осторожно подсунул руку под мою шею, и от этого прикосновения я невольно вздрогнула. Он, впрочем, тоже не оставил этот интимный момент без внимания, и как-то странно, томно вздохнул. Затем, чуть приподняв мою голову, он заставил меня сделать несколько глотков освежающей прохладной воды. Пара капель всё равно пролилась на моё сиреневое платье, но это были сущие пустяки.
– Простите за беспокойство, я… я не хотела доставлять вам неудобств, – пробормотала я, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони.
Клянусь вам, я не собиралась его соблазнять! Более того, я хотела, чтобы он ушёл как можно скорее – я терпеть не могла, когда меня видели в таком беспомощном состоянии! Вот только уходить мсье Планшетов не собирался, а всё смотрел как-то странно на мои губы, будто хотел поцеловать их. Затем, опомнившись, усмехнулся и сказал:
– Жозефина, вам совсем не обязательно всё время быть сильной. В слабости нет ничего дурного, поверьте. В конце концов, на то вы и женщина, чтобы быть слабой и беззащитной!
А этот парень, похоже, понял обо мне гораздо больше, чем я хотела показать. Я пристально посмотрела на него, не соглашаясь, но и не опровергая его слов. А вы, я погляжу, не так-то просты, господин русский журналист! Похоже, я и вас недооценивала и недооценивала здорово.
– Прошу, позовите доктора Хартброука, – сказала я ровным, спокойным голосом, когда наше молчание стало казаться неприлично долгим. – И, в ответ на ваш предыдущий вопрос: о нет, мсье Планшетов, мне чужды национальные предубеждения! Для меня совсем неважно, француз или англичанин, или… русский. Главное, что представляет собой человек, а остальное не имеет значения!
Даже будучи на смертном одре, Жозефина всё равно не упустит возможности пофлиртовать с симпатичным мужчиной! Это не мои слова, Франсуазы. Но, по-моему, очень точные, вы не находите?
Арсен улыбнулся так очаровательно, что, будь я юной семнадцатилетней девчонкой, влюбилась бы без памяти уже в одну эту улыбку! А ещё он погладил меня по руке на прощанье, вроде как, пожелав этим жестом скорейшего выздоровления, и только тогда отправился за доктором.
Правда, в дверях он всё равно остановился, и, обернувшись через плечо, спросил задумчиво:
– Ваши духи… этот запах кажется мне знакомым! Пармская фиалка, я угадал?
В ответ я тихонько рассмеялась.
– Так и есть. Но ведь моя фамилия Лавиолетт [16] , уже одно это к чему-то обязывает! – Я не сдержала улыбки. – Я обожаю запах фиалок. Они напоминают мне о детстве.
XII
Доктор Хартброук оказался премилым старичком с пухлыми румяными щеками и добрым нравом. Нечасто мне доводилось встречать англичан, но отчего-то я была уверена – далеко не все они такие общительные и любезные. Скорее, ещё одно исключение из правил, как моя бедная Селина…
[16] Слово «violet» на французском языке означает «фиалка»