Февраль

Сахарова Ирина

А я ведь думала, что всё закончилось! С этим самым спасительным ударом молоточка, когда судья вынес оправдательный приговор и меня признали невиновной – в тот момент я наивно полагала, что все мои беды остались позади. Но нет.

История только начиналась.

– Знаешь, что сказал мне этот чернявый комиссар? – Голос Франсуазы донёсся до меня словно сквозь какую-то пелену. Я, кажется, балансировала на грани бессознательности, требовалось срочно прилечь. Или, к примеру, сесть так, чтобы голова моя покоилась на её пухлых коленях, мягких и удобных.

– И что же? – Спросила я, закрывая глаза, чтобы комната перестала кружиться передо мной. Франсуаза вновь принялась

перебирать мои волосы, ласково касаясь своими короткими толстыми пальчиками моей макушки – от этого головная боль постепенно начала проходить, я стала потихоньку успокаиваться.

– Он сказал так: и не совестно ли вам, мадам Морель, как ни в чём не бывало общаться с этой женщиной после всего того, что она сделала?! – Подражая голосу Витгена и его забавному акценту, произнесла Франсуаза. Я невольно рассмеялась, особенно над акцентом – очень точно у неё получилось это изобразить.

– А ты что?

– Я спросила: с какой женщиной? – Она расхохоталась. – Ты же знаешь, я умею прикинуться дурочкой, когда нужно!

– А он? – Посмеиваясь, спросила я.

– Он уточнил: с мадам Бланшар, разумеется, с кем же ещё! Вы путешествуете в её компании, будто так и надо, и делаете вид, словно не знаете, что она убила вашего родного брата!

– Так и сказал? – Почему-то я спросила это с улыбкой. Наверное, всё ещё не могла забыть, как забавно передала Франсуаза акцент комиссара Витгена.

– Угу. А я, знаешь, что ему ответила?

– Что же?

– Я сказала так: ах, вы об этом, мсье Витген! Так вот, довожу до вашего сведения, что мой брат был такой сволочью, что я с трудом понимаю, отчего сама не убила его раньше!

– Бо-оже мой, Франсуаза! – Я рассмеялась в голос, и, открыв глаза, посмотрела на неё снизу вверх. Обзору чуть мешала её фантастических размеров грудь, но подруга моя склонилась ко мне и подмигнула озорно, совсем как девчонка. – Ты нажила себе опасного врага, моя милая! – Сказала я ей.

– Пусть катится к чёрту! – Отмахнулась Франсуаза. – Никому не позволю обижать мою Жозефину!

– Я уже говорила, что люблю тебя? – Задумчиво спросила я, поймав её пухленькую ручку, и затем, поднеся её к губам, поцеловала, а затем прижала к своей щеке. – Наверное, не говорила. Почему-то я всегда говорю тебе только гадости.

– О том, что я старая и толстая? Так это чистейшая правда! Но и ты, Жозефина, тоже не слишком-то молода! – Всё ещё пытаясь отшутиться, ответила Франсуаза, но на этот раз я была настроена серьёзно.

– Ты прости меня, пожалуйста. Наверняка ты знаешь, что я меньше всего на свете хотела бы тебя обидеть! У меня нет на свете ближе человека, чем ты. А я никогда не говорю тебе добрых слов, и кроме упрёков и осуждений ты от меня уже давненько ничего не слышала… Я… мне так жаль, Франсуаза, право.

– Жози! – Воскликнула она, и я удивилась – редко когда моя подруга называла меня этим именем. – А ну-ка прекрати! Прекрати немедленно, слышишь?! Не смей говорить со мной так, словно прощаешься! Мы ещё повоюем, старушка! Что-нибудь да придумаем! Ну, хочешь, я увезу тебя отсюда? Давай сбежим? Заляжем на дно, спрячемся – да так, чтобы никто нас никогда не нашёл!

– И долго мы протянем? Это я могу и не возвращаться, а у тебя ведь двое детей, – напомнила я с грустной улыбкой. – Ах, Франсуаза, всё пустое! Бежать? Скрываться? Зачем, право, я же не убивала Селину Фишер! Если я уеду, это вызовет ещё больше подозрений, тогда её убийство наверняка припишут мне.

– Уже приписали, – огорчила меня моя подруга.

– Да, но… наивно предполагать, что у меня есть ещё мизерные шансы на спасение, да? Я хочу сказать, ведь кто-то

же её убил? Почему бы не найти настоящего убийцу? Тогда они, возможно, снимут с меня подозрения… – Вдохновлённая этой идеей, я поднялась, и села рядом с Франсуазой, стараясь выстроить собственные мысли в ряд. – Но делать это нужно как можно скорее, до приезда парижских властей, которые спят и видят, как бы отправить Жозефину Бланшар на гильотину. С Витгеном, быть может, ещё есть шанс договориться? Он ведь не от одной меня слышал о том, что Селина встречалась в этом домике со своим кавалером… Если он захочет обработать эту версию, то, возможно… Господи, запонка! Какая же я дура, почему я сразу о ней не вспомнила! Нужно как можно скорее показать ему запонку, быть может, он проведёт обыск и сумеет найти того, кому она принадлежала!

– Какая запонка, Жозефина, о чём ты? – Ахнула ничего не понимающая Франсуаза. Про мою вчерашнюю находку я совсем забыла ей рассказать, но сейчас это было не главное. Я отмахнулась, и, на ходу собирая волосы, быстрым шагом направилась к себе в комнату. Голова всё ещё кружилась, но моя решимость придавала мне сил. Я зашла в свой номер, что был напротив номера Франсуазы, и, подойдя к шкафу, достала оттуда своё вчерашнее чёрное платье. Запонка была на месте, и я с облегчением вздохнула. Мне она казалась спасительной соломинкой в моей нынешней ситуации, и я ничуть не удивилась бы, если бы она волшебным образом исчезла, оставив меня в кромешной тьме безнадёжности.

Но нет, она по-прежнему лежала в кармане моего платья, и я достала её на свет божий, и, первым делом, внимательно рассмотрела. Что ж, я ошиблась, когда вчера назвала её «позолоченной». Она была золотая. Да-да, из чистого золота высшей пробы, с причудливым рисунком, какой нечасто встретишь на подобных украшениях. Что это? Фамильный герб? Или такое интересное клеймо ювелирного дома? Если и так, то мне оно было незнакомо.

Помимо страстной любви к искусству Жозефина так же обожала золотые украшения и антиквариат, и неплохо разбиралась и в том, и в другом. Причём «неплохо» – это ещё очень мягко сказано. Думаю, назвать меня экспертом было бы куда правильнее. А ещё у меня была хорошая привычка привозить с собой из путешествий различные сувениры, вроде небольших предметов старины – например, антикварные пресс-папье, или какие-нибудь часы, времён Людовика XIV… Я это к чему: на случай подобных покупок я всегда возила с собой лорнет, с десятикратным увеличением. Чтобы не ошибиться в выборе, и не перепутать старинную вещь с новоделом, и чтобы удобнее было рассматривать оттиски на каких-нибудь маленьких деталях, вроде этой запонки.

Занятие на ближайшие несколько минут я себе выбрала достойное. И, вертя запонку в руках, так и эдак, мне удалось выяснить вот что: причудливый рисунок на лицевой стороне изображал виноградную гроздь, это было вовсе не клеймо ювелирного дома, как я подумала вначале – само клеймо обнаружилось с обратной стороны. Фредерик Бушерон [14] , как и следовало ожидать. Причём клеймо было старое, я поняла это по характерным завиткам, идущим снизу вверх. На современных изделиях эти же самые завитушки расположены немного иначе, сверху вниз, а левая часть ещё и закругляется, как змеиный хвост, упираясь острым концом в букву «Б», выведенную готическим шрифтом. И ведь этот шрифт при таком увеличении был хорошо виден – господи, да сколько же может стоить такая работа?

[14] Один из самых известных французских ювелиров конца XIX века