Феромон
Шрифт:
— Ты раздавлена, моя сладкая, маленькая штучка.
Абраксас смотрит в небо и ворчит с неприязнью, подхватывает меня хвостом и грациозно опускается на четвереньки. Он скачет обратно к кораблю, запрыгивая внутрь как раз перед тем, как начинается ливень.
Жаль.
Я надеялась, что смогу притвориться, что слезы — это просто капли дождя.
Глава 18
К утру дождь не прекратился, что весьма печально. Если офицер Хит нашел
Я сижу, скрестив ноги, в дверном проеме, наблюдая за дождем, когда Абраксас подходит сзади, трется своим массивным телом о мою спину, как дружелюбный котик. Улыбка касается моих губ, но, хотя я сама приняла решение остаться здесь, знание того, что мне не позволено вернуться, беспокоит меня.
— Почему высшие силы запрещают спаренным людям возвращаться домой? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
Я не могу отделаться от того, насколько этот закон меня беспокоит. Я забыла спросить Хита, сможет ли он стереть память Табби. Хотя, если честно, она как раз из тех знаменитостей, которые могут разразиться тирадой об инопланетянах. Никто ей не поверит. Они просто посмеются и увеличат дозу ее психотропных препаратов. Это меня тоже беспокоит по какой-то причине.
— Значит, все, что нужно сделать этим торговцам — это изнасиловать нас, и все?
Я думаю о Джейн, зовущей меня на рынке. Она не выглядит пленницей, но она чертовски жаждет приключений. Что, если она тоже трахнула инопланетянина? Я не… я не хочу надеяться на это, но если мы обе застрянем здесь вместе, это ведь не так уж плохо, правда? Я вздыхаю и тру лицо.
Я нервная и дерганая, и мне хочется покинуть логово, но когда я высунула руку под дождь ранее для пробы, он обжег кожу так же, как желудочная кислота самки Асписа. Это не мгновенная смерть, но если я пойду шлепать по лужам, мне будет очень больно.
— Ноктуида — не честное и не справедливое место. — Абраксас плюхается на бок рядом со мной, укладывая мое тело в изгиб своего. Я решила, что это мое новое любимое место во всей вселенной. — Если бы было так, Весталис убрали бы захватчиков с этой планеты и оставили Асписов в покое.
Он выдыхает и поворачивается, используя свой гибкий позвоночник, чтобы поднести голову так, что он может лизнуть мою шею сбоку. Все мое тело вспыхивает жаром, и я подавляю вздох.
— Мне жаль, что ты страдала, малышка.
Он тычется в меня носом, и я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать рыдание. Я не хочу больше плакать. Я особенно не хочу плакать из-за него или заставлять его думать, что он что-то меньшее, чем подарок.
— Меня очень огорчает, что я поймал тебя здесь; я проведу остаток своей жизни, стараясь сделать твою жизнь приятной.
Слезы прямо здесь, но я не даю им пролиться. Они цепляются за мои глазные яблоки, соленые и раздражающие. Я приказываю им исчезнуть.
— Это не твоя вина, — говорю я ему, прижимаясь
Я помню, как сидела в той палатке, чувствуя, как моя кровь толкается и пульсирует. Я не хотела ничего больше, кроме как броситься в объятия того парня. Я благодарю свои счастливые звезды, что была слишком ранена, чтобы встать с пола.
Я внезапно поворачиваюсь, обнимаю Абраксаса за шею и прижимаю его к себе так крепко, как только могу. Он заключает меня в объятия и прижимает к себе. Я слышу сердцебиение в его груди, громкое, как барабан. Интересно, сколько у него сердец? Только одно? Насколько оно большое? Мне любопытно узнать больше о его анатомии.
— Это успокаивающий жест, — говорит он мне, словно его никогда раньше не обнимали.
Думая об этом сейчас, я не только уверена, что его никто и ничто не касалось годами — не с тех пор, как его родители, если это вообще применимо к Асписам — но и что объятия не являются частью их культуры.
— Мне это приятно, самка.
— Это называется объятие, — говорю я ему, все еще бесстыдно цепляясь за его теплое тело. — Люди делают это из любви, но также и для утешения.
Я отстраняюсь от него, и он ухмыляется мне, лижа мое лицо, прежде чем высвобождается из моей хватки и идет в гнездо.
Когда он возвращается, он тащит с собой несколько шкур. Он расстилает их в дверном проеме и создает импровизированную постель прямо на полу. Я забираюсь на нее со вздохом, сажусь, скрестив ноги, локти на коленях, и смотрю на дождь.
В нем плавают существа, извилистые создания, которые светятся головокружительными цветами, некоторые из которых я не уверена, что видела раньше. Как мне это описать? Цвет, который мои глаза никогда не видели. Их тела трепещут прозрачными плавниками, пока они извиваются сквозь ливень, сворачиваясь в круги или узлы, обвиваясь друг вокруг друга.
— Они спариваются, — услужливо сообщает мне Абраксас, садясь рядом и заставляя меня внезапно почувствовать себя определенно нервной.
Но не так, будто я нервничаю из-за того, что нас найдет Парень-Мотылек. Нервничаю в хорошем смысле. Я откашливаюсь и пытаюсь вести себя так, будто не думаю о сексе.
— Они спариваются только когда дождь кислый и едкий. — Он наблюдает за ними своими глазами-самоцветами, а я наблюдаю за ним. Какими бы красивыми ни были дождевые существа, он гораздо красивее. — Они отложат яйца, и мы их съедим.
Он ухмыляется так широко, что его лицо выглядит так, будто оно разрублено пополам зубами.
— Твой народ… не откладывает яйца, правда?
Не могу поверить, что не додумалась спросить до сих пор. Не то чтобы это имело значение. Мы не сможем иметь ребенка. Это слишком просто. Все в этой ситуации сложно. Почему мы должны быть способны создать ребенка вместе? В этом есть хоть какой-то смысл? Я знаю, он говорит, что видел это раньше, но… он может ошибаться.
— Не бойся. Асписы рождаются живыми и окровавленными. — Он поворачивается ко мне, и эта острая ухмылка остается на месте, пока он смущает меня до бесконечности. — Наш ребенок родится так же. Я приму его своими руками из твоего прекрасного тела.