Фарландер

Бьюкенен Кол

— Что с ним? — спросил Бараха.

Приглядевшись, Алеас увидел, что из бедра у старика

торчит нож, и наклонился к ране.

— Кость не задета. — Он осторожно вытащил лезвие.

Эш захрипел.

— Дай сюда. — Бараха взял нож и обнюхал лезвие.

— Отравлено. Давай, парень, ищи противоядие.

Алеас заставил себя сосредоточиться.

— Какое нужно? — Он раскрыл висевшую на боку медицинскую сумку.

— Давай все.

Алеас достал четыре пузырька с различными противоядиями и капнул по несколько капель каждого на сухие, горячие губы Эша.

Кабинка

заскрипела и остановилась. Бараха тут же прыгнул к двери и схватился за обе ручки, чтобы не дать двери открыться. Войти, однако, никто и не попытался.

Алеас потер свой воспаленный глаз, потом достал фляжку с водой и попытался его промыть. Вроде бы удалось. Он осторожно поморгал и, удостоверившись, что все в порядке, сделал пару глотков.

— Тростниковое масло, — прохрипел Эш.

Алеас опустился на колени, вытряхнул из сумки глиняный горшочек, вырвал бумажную затычку, окунул палец в напоминающую воск субстанцию и помазал Эшу губы.

Глаза старика заблестели.

— Помоги подняться.

— Полегче, — предостерег Алеас. — Тебя же отравили, и яд еще не вышел.

—Знаю. Я его чувствую.

Бараха, приникший к двери своим здоровым ухом, повернулся и негромко спросил:

— Ты как?

Эш качнул головой.

— Думаю, это было толченое семя халло, — заключил, обнюхав отравленное лезвие, Алеас.

— Редкая вещь.

— Его и выгнать трудно. Вот выберемся отсюда и устроим тебе чистку.

— Вы готовы? — спросил Бараха. — Оба?

Эш поднял с пола меч, сбросил рясу и вытер ею окровавленный клинок и рукоятку. Делал он это с неторопливостью крестьянина, вытирающего серп.

Закончив, Эш стал подниматься, и в этот момент в бок ударила острая боль. Он уронил руку, согнулся и затаил дыхание. Потом с заметным напряжением воли выпрямился и наконец кивнул.

Бараха открыл дверь.

Глава 26

УБИЙСТВО

Киркуса тошнило от страха. Приникнув к тяжелой, массивной двери, он пытался ловить доносящиеся с другой стороны звуки и понять, что там происходит. Но за дверью было тихо.

Киркус знал: они пришли и идут за ним, и его первым желанием было бежать. Но куда? Он находился на самой вершине башни, и единственный путь к спасению вел вниз, мимо тех самых людей, что пришли его убивать.

Оставалось только надеяться, что храмовая стража сумеет сдержать незваных гостей и отвратить опасность. В конце концов, разве не этому их учат с самого детства? Разве не за это им платят? С другой стороны, как удалось этим людям, рошунам, зайти столь далеко?

Оттолкнувшись от двери, Киркус вернулся в Штормовую Палату, взял короткий меч и несколько раз рубанул им воздух.

Нет, оружие не понадобится, уверил он себя. Они не попадут внутрь. Посредине комнаты, втянув руки в рукава и склонив голову, стоял старый священник по имени Манс. Занимавшаяся камином немая служанка исподтишка посматривала на Киркуса.

— Вы оба, идите к двери, — распорядился он. — Слушайте и, если что услышите, сообщите мне.

Священник и служанка поспешили к двери. Киркус прошелся по комнате и, остановившись у

окна, прижался лбом к прохладному стеклу. Туман не поднимался на такую высоту, и оттого казалось, что башня возвышается над облачным морем вместе с другими, торчащими тут и там башнями-островами.

Крик, прозвучавший этажом ниже, проник даже через толстое стекло. У него снова засосало под ложечкой. По спине скатилась капля холодного пота.

За всю свою жизнь, пусть и недолгую, Киркусу лишь однажды было по-настоящему страшно — несколько лет назад, во время первого очищения. Он сломался на середине длящегося неделю ритуала и, как ни пытался, так и не нашел в себе сил продолжать.

Тогда к нему пришла бабушка. Предложила воды. Вытерла губкой лицо. Лишь тогда ему удалось справиться с ознобом, остановить слезы. Он посмотрел на нее, но перед глазами еще стояли призраки. Киркус не сомневался, что сходит с ума.

— Почему священная плоть так крепка? — прошептала она ему в ухо.

Он только прохрипел что-то вместо ответа.

— Отвечай!

Ее голос обжег его, как удар хлыстом.

— Потому что... потому что... ей неведома слабость, — процитировал он, с трудом ворочая языком.

— Хорошо. А теперь расскажи мне о других слабостях.

Мысли разбегались, внимание рассеивалось, и сосредоточиться никак не удавалось.

Он попытался как можно быстрее реагировать на вопросы.

— Совесть.

— Хорошо. Почему мы считаем совесть слабостью?

На этот раз быстро не получилось. Он знал ответ, но в

разбитом состоянии не мог облечь его в правильную словесную форму.

Карга улыбнулась:

— Потому, дитя мое, что совесть не есть наше естественное состояние.

В следующее мгновение голова его устало поникла, и улыбка на ее лице поблекла.

— Слушай, это важно!

Ему удалось, собравшись с силами, поднять голову.

— Это знают даже даосы. В мире нет естественного чувства добра и зла, как нет и присущих природе законов справедливости. Разве волчица испытывает чувство вины, когда съедает что-то юное и беззащитное? Нет. Ведь ей нужно жить и кормить своих волчат. Концепцию совести изобрели люди. Люди используют ее, чтобы научить своих детей отличать добро от зла, но никому эти понятия не даются от рождения.

Киркус нахмурился. Он знал это все и без нее. Зачем она тратит свое бесценное время — а ведь его осталось так мало — на него?

— А теперь говори, почему люди внедряют такие идеалы, как совесть, в головы своих детей?

— Потому что они слабы. — Он кивнул, вспомнив нужные слова. — Им нужны правила, чтобы защититься от сильных.

— Правильно. Потому что они оглядываются и видят вокруг жестокость, смерть и несправедливость. Они видят слепой случай и борьбу за выживание. Они понимают, что смертны, и падают духом, не смея признать горькую правду, потому что правда сводит их с ума, хотя они и называют безумцами последователей Манна. Защищаясь от реальной жизни, они и изобретают всякую чушь: совесть, законы, правосудие, добро и зло, Мать Мира. В этих выдумках они ищут убежища от холодного мира, в них согреваются теплом своих иллюзий.