Фарландер
Шрифт:
«Такая юная», — подумал Бан, и в его душе шевельнулось что-то близкое к отчаянию.
Он дал себе зарок — в первый и последний раз, — что это больше не повторится, и потому пошел дальше, твердо и решительно, не глядя больше в ее сторону. Проходя мимо, Бан все же не выдержал и, чуть повернув голову, сухо кивнул, но тут ее нежно-розовые губки раскрылись, и он остановился.
Вблизи она не выглядела такой уж юной и хорошенькой: крылья носа покраснели — наверно, нюхала дросс, — под глазами темные круги. Ему показалось, что она немного осунулась.
— Как дела? — мягко спросил Бан, но голос прозвучал жестче и напряженнее,
— У меня все хорошо, — ответила она и посмотрела на него тем жадным взглядом, от которого в нем напряглись и зазвенели струны желания.
Бан пробежал глазами по бледным плечам, по гладкой коже маленьких грудей под низким вырезом платья. Он представил, как приникает к ним ртом, втягивает соски...
Бан взял там же, в переулке, за жилыми домами. Время вдруг съежилось, раскололось, как в бою, на серию бессвязных фрагментов; все остальное утонуло и растворилось в неодолимой потребности выплеснуть в нее сумасшедшее, отчаянное желание, уже нарождающееся презрение к себе, которое — он знал — наберет силу позже; все образы, звуки и запахи, окружавшие его в ту жуткую кровавую ночь и другие, до нее; чувство вины и стыда за свою недостойную роль в этой войне, за то, что только стоял на стене и смотрел, как другие люди, его товарищи, умирают там, внизу.
Он излил это все в нее, а потом, когда не осталось ничего, кроме изнеможения, в порыве расточительности сунул ей в руку кошелек со всеми деньгами, что были у него при себе. Бан хотел сказать девушке что-нибудь еще. Она же, зная мужские ритмы, коротко улыбнулась ему, и он на мгновение снова почувствовал себя мальчишкой.
Монахи продолжали свои песнопения, а Бан вдруг поежился от прокатившегося по спине холодка. Была эта дрожь своего рода отзвуком событий прошедшей ночи или более недавних? Он стоял в храме, вместе с женой, сыном и другими членами семьи, всеми, кто пришел посмотреть на церемонию наименования дочери, а в голове билась одна паническая мысль: «Милосердный Глупец, о чем я только думаю?»
Средь бела дня, в квартале, где его хорошо знали. Кто угодно мог увидеть, что он ушел с проституткой. Кто угодно мог рассказать об этом Марли. А что, если он подхватил от нее какую-то заразу? Как это объяснить? Как оправдаться?
«Мной овладел дьявол», — подумал Бан. Мысль эта так напугала его, что он торопливо огляделся и увидел в полутемной нише позолоченную статую Большого Глупца, замершего в раздумье в типичной позе, коленопреклоненным. Худой, лысый, с приятным лицом и широкой, от уха до уха, простоватой улыбкой.
Бан глубоко вдохнул затхлый, настоянный на острых ароматах воздух и замер, выжидая, пока пройдет дрожь. «Никогда больше», — мысленно поклялся он и почувствовал, как сбавило бег испуганное сердце.
«Это все война. Она отравляет мой дух, как отравляет все, к чему ни притронется».
Словно соглашаясь с этим выводом, подали голос пушки. Некоторые из детей с любопытством оглянулись; большинство же собравшихся сделали вид, что ничего не слышат. Возможно, пушки возвещали начало нового штурма. Возможно, таким образом они просто отметили наступление еще одного дня. В любом случае оснований для беспокойства Бан не видел. По крайней мере, без него там вполне могли обойтись.
Между тем три монаха окружили небольшой очаг, помещенный в вырезанное в каменном полу углубление. Огонек под
Малышка прожила свой первый год и была крепенькой и здоровой. Для мерсианцев это означало, что пришло время порадоваться, время, когда ребенку должно наконец дать имя. Для его дочери — которая, едва научившись ползать, как будто спешила всюду поспеть, — было выбрано имя Ариаль. Так звали легендарную лошадь с крыльями на копытах. Марли сама объявила, что имя подходит девочке идеально, но, с другой стороны, Марли всегда считала все смешное подходящим и пристойным. Сам Бан к мысли о том, что его малышку назовут в честь лошади, привык не сразу.
Ариаль Кальвоне. Хорошее имя. Бан улыбнулся, и с этой улыбкой к нему вернулось ощущение уверенности в себе самом, чего так не хватало последние дни.
Среди собравшихся преобладали родственники со стороны Марли: ее мать, ее тети и дяди, в основном военные и торговцы. Некоторых Бан почти не знал и не видел с того дня, как они с Марли поженились. Все выглядели очень прилично в хорошо пошитых одеждах и держались с тем же строгим достоинством, которое отличало и саму Марли.
Его родственников было немного, и объединяло их лишь то, что каждый был сам по себе, отдельно от других, и даже их лучшие наряды выглядели изрядно поношенными. Мать не пришла: она держала крохотную мастерскую по ремонту обуви и других изделий из кожи — неподалеку, кстати, от храма — и постоянно бывала занята. Бан в общем-то и не ждал ее. Да и храм этот для церемонии выбрали вовсе не из-за нее. Другой их храм, в северной части города, пользовался куда большей популярностью, и, чтобы попасть туда, требовалась предварительная запись.
А вот его тетя Виша пожаловала. И даже собрала в пучок свои обычно растрепанные черные волосы. С Вишей пришли и две ее дочери, обе блондинки. Формально все трое пребывали в трауре по Хеселосу, мужу, отцу и первоклассному плотнику, сгинувшему в море вместе с зерновым конвоем, потопленным пятью месяцами ранее на обратном пути из Занзахара. Хороший человек, так всегда думал о нем Бан.
Была здесь и Риз, рыжеволосая красавица с усталым, как будто она не спала несколько ночей, лицом. Лос, слава Эрес, на этот раз не притащился.
Вынырнувший из тени молодой монах обходил членов семьи с деревянной чашкой для пожертвований, куда собравшиеся послушно высыпали заранее отложенные монеты.
Лишь когда сборщик подошел ближе, Бан вспомнил, что отдал все деньги проститутке, и смущенно пробормотал слова извинения. Тем не менее нарушение привычного порядка несколько испортило настроение. Раньше к людям никто не приставал, и они сами после окончания церемонии оставляли, сколько могли, в чаше у выхода.
Положение спасла Марли, доставшая монету из своего кошелька. Словно почувствовав что-то, она вопросительно посмотрела на него, и он кивнул — мол, да, все в порядке — и даже положил руку ей на талию.