Фарландер
Шрифт:
— Так вы не маннианцы?
— А? Маннианцы? Нет, нет. Знай они, что мы здесь, пришли бы. Отдали бы в рабство, а то и похуже что сделали. Еретики, вот как они нас обзывают. И ненавидят пуще всего нас да бедняков.
Хозяйка подняла чашку, осторожно поднесла к сморщенным губам, отхлебнула раз-другой и бережно вернула чашку на место.
— Так ты про это ничего не знаешь? Про древнюю мудрость?
Нико задумался. Его мать всегда изображала защитный знак, когда видела сороку, и он сам перенял у нее эту привычку. А еще она всегда оставляла горящую свечу у окна и ночь
— Может, что-то и знаю. — Он пожал плечами. — А эти древние обычаи, их еще придерживаются где-то?
— Не где-то, а везде, но только тайно. Древнее знание сохранилось в традициях, смысл которых скрыт от многих. Но старики ведь еще помнят, какой была жизнь до Манна. Сейчас по старой вере живут только в Верхнем Паше да еще на Небесных Облаках. Там до сих пор придерживаются старых взглядов. Когда люди умирают, их возвращают к жизни старыми приемами. Маннианцы хотят, чтобы мы все это забыли.
Нико слушал ее с показным интересом. По ногам ползали блохи, но почесаться он не мог, боясь показаться невежливым. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука. О чем они там договариваются? И долго ли еще ждать?
Хозяйка вздохнула:
— Ты — добрый мальчик. Сидишь, слушаешь старуху, хотя тебе здесь и неудобно. Ничего, по-моему, они уже закончили.
Дверь открылась, и Нико тут же поставил чашку на стол и вскочил. Эш вышел первым.
— ...ближе ко времени, — договорил Эш и, заметив на столе полную чашку, взял ее, осушил одним глотком и вернул на место, после чего жестом предложил ученику следовать за ним.
— Спасибо за чи, — быстро сказал Нико и поспешил к лестнице.
Трамвай катился медленно. Нико и Эш сидели в заднем конце вагона. Некоторое время Эш смотрел в окно, потом отвернулся.
— Думаете, за нами следят?
— Трудно сказать, — равнодушно ответил рошун.
Они проезжали мимо широкой площади, окруженной с трех сторон зданиями из белого мрамора и заполненной в этот час тысячами человеческих фигурок в красных рясах.
— Паломники, — сказал Эш в ответ на невысказанный вопрос юноши.
— Я о другом хотел спросить. — Нико пришлось повысить голос, чтобы перекрыть шум громадной толпы. — Там, где мы были, вы получили то, что хотели?
— Надеюсь, что да.
— И это все? Вы ничего мне больше не скажете?
— Пока — нет.
Нико раздраженно фыркнул.
— Отличный способ наставлять ученика. Говори поменьше, даже когда он спрашивает.
— Всегда лучше попробовать догадаться самому.
— Удобное рассуждение. Можно вообще ничего не объяснять.
— Ты прав.
Вагон наехал на какую-то неровность, дернулся, стекла задребезжали. Эш снова обернулся и выглянул в окно. Некоторое время он сидел молча, задумавшись о чем-то, рассеянно потирая большим пальцем об указательный. Потом поднялся, ухватившись для равновесия за багажную полку.
— Возвращайся в хостильо и жди меня там. До моего возвращения не уходи.
Не дожидаясь ответа, он прошел к выходу, соскочил и торопливо зашагал прочь, не оглянувшись и не увидев прижавшееся к стеклу лицо Нико.
Немного погодя
Нико вскочил, пробился к выходу и соскочил на землю.
— Серезе! — крикнул он, но она была далеко и не услышала.
Он попытался догнать ее, но потерял из виду на следующем перекрестке. В том, что это была именно Серезе, Нико не сомневался. Продолжая идти в том же направлении, он поглядывал по сторонам. День клонился к вечеру, и народу на улицах заметно прибавилось. По дороге, звякая и тарахтя, катились трамваи и повозки, по тротуарам торопливо шагали пешеходы. Часы на башне ближайшего храма отбили время и замолкли.
Улица, по которой шел Нико, была застроена одинаковыми, почти неотличимыми один от другого домами. Из распахнутых окон доносились голоса и прочие звуки, свидетельствовавшие о некоей активности. Заглянув в одно такое окно, Нико обнаружил похожее на мастерскую помещение, просторное и пыльное. Сотни людей, преимущественно женщины и дети, сидели рядами на ковриках, выполняя повторяющиеся движения, смысл которых был ему непонятен. Несколько детей подметали пол и собирали мусор, взрослые же мужчины таскали по проходам тележки, нагруженные каким-то материалом. Одни из сидевших бросали в тележки продукты своего труда, другие же, наоборот, выхватывали эти вещи. Расхаживавшие взад-вперед надсмотрщики покрикивали на работников. Постояв с минуту, Нико пошел дальше. Серезе видно не было. Похоже, он окончательно ее потерял.
Возвратиться в хостильо? Нико представил их крохотную комнатушку, представил, как будет сидеть там в одиночестве, мучиться от безделья и заново переживать события прошлого вечера, и ему стало не по себе от одной только этой мысли. Раз уж представилась такая возможность, почему бы не прогуляться, пусть даже улицы и выглядят не более заманчивыми, чем их хмурая келья.
Через некоторое время городской ландшафт изменился в лучшую сторону: тихие, обсаженные деревцами улочки, небольшие плазы с закусочными и мягко шумящими фонтанами. Изменилась и сама атмосфера: лихорадочная, суматошная активность, свойственная кварталам восточных доков, заметно спала. И все же Нико по-прежнему чувствовал себя чужаком в этом городе. Здесь не было ничего такого, с чем он мог бы соотнести себя, ничего, к чему с теплотой узнавания устремился бы взгляд. Все окружающее отталкивало и пугало — не только иного масштаба архитектура, но и поведение горожан.
В Бар-Хосе незнакомые люди по крайней мере разговаривали друг с другом. Торговцы с готовностью улыбались покупателям, разгоряченных спорщиков всегда вовремя разнимали. В изнуренном войной городе — вопреки или, может быть, благодаря ей — сохранялся дух согласия, единения, понимание общей судьбы и цели, отодвигавшее на второй план веру, религию, убеждения, дружбу. Здесь же в горожанах чувствовалось что-то хмурое, мрачное, враждебное. Как будто всем им многое пообещали — и даже, да, предоставили, — но они стали ощущать себя еще более обделенными и неудовлетворенными.