«Если», 2012 № 01
Шрифт:
— На газетном рисунке — вы? — Эндрю ужасно хотелось, чтобы собеседник оказался Гиббоном.
Но он, конечно, понимал, что вряд ли перед ними тот самый верхолаз-диверсант.
— Да, но не очень похож, — буркнул он. — Не первый день она меня знала, могла бы и получше изобразить…
— Так это Дульчи рисовала? — До сих пор Арабелла полагала, что автор рисунка — на редкость одаренный художник газеты.
— Ну да… — незнакомец покачал головой. — Этот рисунок мне помог, а как, вы нипочем не догадаетесь. И все-таки мне не по нраву быть смутным привидением. Слишком уж
Эндрю понял, кто перед ним, и проглотил разочарование.
— Пардо… Вы вернулись.
— Что значит — вернулся? Я и не уезжал никуда, пятнадцать лет кряду управлял воздушным транспортом Северной Метрополии. Уехал только наш друг Гриббинз, отправился на поиски приключений.
— Гриббинз?
— Вам он, вероятно, известен как Гиббон — сей нелепый псевдоним пристал к нему на канатном поприще. Гиббоны, чтоб вы знали, из Старого Света…
— Мы знаем, — грубовато перебил Эндрю.
Пардо, если это и впрямь был он, ничуть не рассердился.
— А если знаете, то наверняка уже поняли, что всей правды о том деле вам не отыскать. Но вы можете получить недостающие подробности от меня. Как считаете, посодействует это нашей сделке? — Он взглянул на башню: там, наверху, бок о бок стояли двое. — Сдается, последнее яичко пришлось очень даже кстати. Богиня — существо капризное, никогда не знаешь, заставит ли ее сменить гнев на милость твое подношение. И все же странно, что так мало яиц.
— Половина побилась в дороге, — объяснила Арабелла.
— Он пошел на этот риск, чтобы организовать нашу встречу, — кивнул Пардо. — Увидел в ваших руках электрод и сразу сообразил, как действовать. Хороший он человек. Плохой не поставил бы под удар собственное счастье.
Арабелла вспомнила, как вагоновожатый в конторе звонил по телефону. Тогда-то он и связался с Пардо. Да, он оказал этому человеку услугу, одновременно сумев позаботиться и о себе.
Пардо прошел к кабинке, ухватился за нее и сдвинул с рельса на трос.
— Готовы?
Брат с сестрой переглянулись и забрались на скамейку.
— Не хочет ли кто-нибудь из вас поработать с зажимным аппаратом? — тон Пардо сделался вдруг неуверенным. — Я буду подсказывать… У меня, знаете ли, фобия: не могу управлять кабиной. Всей дорогой — пожалуйста, а как возьмусь за рычаг, сразу тошнит.
Эндрю и Арабелла, не долго думая, сыграли в камень-ножницы — бумагу. Победил, как обычно, Эндрю. Он и запрыгнул на сиденье вагоновожатого.
— Вот что необходимо запомнить: нормальное положение рычага — до отказа вперед, при этом тяговый канат зажат замком. Твоя задача — плавная сцепка. Так что двигай не спеша…
Что-то щелкнуло, и кабина рванула на полной скорости.
— Ой, простите, — сказал сверху Эндрю.
— Навык придет, а для начала неплохо. — Пардо устроился на скамье, глядя на скользящие под днищем кабины холмы. — Давайте поговорим о том, что вы уже поняли. Как думаете, почему
Арабелла не ожидала, что беседа начнется с такого вопроса.
— Так авария же в Клепсидре… По вашей вине фирма лишилась кабины. Ну и еще… Ханну не нравилось, что вы с Дульчи.
Пардо улыбнулся своим мыслям.
— Каким благородным и величественным был бы мир, если бы для него такие вещи что-то значили… Сидел бы я в сырой камере и радовался — поделом вору мука.
— Так дело не в той жестокой шутке? — спросила Арабелла.
— Ну, конечно же, нет. Будь дело только в этом, Ханн разозлился бы на меня, но еще больше он разозлился бы на Гиббона. Просто подвернулся момент, и мой шеф его не упустил. Гиббон так и не узнал, какой страшной мести он избежал исключительно по воле случая. Нет, у Ханна была более серьезная причина от меня избавиться. Ведь я тогда, понимаете ли, был совсем молод. Молод и амбициозен. И привычки, которыми я себе позволил обзавестись, плохо уживались с жалованьем канатного клерка. Вот и принялся шустрить.
— Шустрить? — удивилась Арабелла.
— Ну да. Подворовывать у фирмы. И неплохо навострился. Ханн догадывался, в чей карман утекают денежки, да только прищучить меня ему не удавалось. Когда же я утопил кабину в Клепсидре, у него появился предлог.
Линия обогнула огромный блин отражателя, и впереди трос по всей длине, до самого города, облился закатным солнцем.
— И вот томлюсь я в своем узилище и думаю думу горькую. А за решеткой виднеется станция «Карцерная». Сам к ее строительству руку приложил, когда фирма планировала расширяться на север. Гудит канатка снаружи, как будто издевается надо мной. Да только нет худа без добра: появилось у меня время, чтобы жизнь свою осмыслить да раскаяться. В тюрьме человек здорово меняется, там ему не до новых афер. В тюрьме, если на то пошло, вообще делать нечего: сиди да философствуй.
Вот я и сижу, философствую и однажды ночью слышу: «дзинь-дзинь». Выглянул наружу — Гиббон! Стоит на козырьке и высматривает что-то по ту сторону площади да постукивает болторезом по моей решетке. Неужто, думаю, совесть в человеке заговорила и затеял он меня вызволить, оправдавшись тем самым за подлое издевательство? Скажу, забегая вперед, что в этом своем раскаянии ухитрился он убедить малютку Дульчи. Не понравилось ей, что меня осудили несправедливо, а Гиббон про то прознал, ну и про ее нелады с папашей. Ей бы любимым делом заниматься, устройства всякие конструировать, управление дорожной сетью совершенствовать, а Ханну это по боку. Только и ждал от дочки, чтобы на балах в грязь лицом не ударяла.
— Так что же в этом плохого? — не поняла Арабелла. — Даже изобретательнице, если она молода, охота на балу покрасоваться.
— Уж она красовалась! — разулыбался, припоминая, Пардо. — Но при этом и времени не теряла. Устроила так, чтобы в ночь, когда Гиббону предстояло обтяпать дельце, сама она оказалась по другую сторону площади и смогла за ним присмотреть. Слишком самонадеянной была, недооценила Гиббона. А он похитрее. Похитрее нас обоих. На вид псих психом, но выгоду свою знал четко.