«Если», 2009 № 08
Шрифт:
— Ты хочешь сказать, что это фливийский лес устроил тебе ловушку?! — изумился Виктор. — Извини, Ёсио, но, по-моему, это уж ни в какие ворота не лезет! Ты еще скажи, что яма — месть за мертвого паутинника!
— Я бы не назвал это местью. Фливия просто сделала свой ход. Люди повели себя агрессивно, и это привело к ответным действиям.
— Око за око, так? — усмехнулся Виктор. — Ну и где же твоя логика, Ёсио? Если Фливия хотела тебя погубить, то зачем спасла?
— Она сделала это с дальним прицелом. Решила, что я ей еще пригожусь.
— То есть, по-твоему, Фливия обладает разумом? — Виктор покачал головой.
— Безусловно. Только разум этот настолько отличается от человеческого, что не может общаться с людьми напрямую. Вот почему я нужен Фливии.
— Ей нужен посредник! —
— Да, промежуточное звено, которое поможет ей вступить в диалог с людьми.
— Ну и на кой черт ей вступать в этот самый диалог? — раздраженно спросил Виктор.
— Она поняла, чего от нас можно ждать, — ответил Ёсио, — ты и сам прекрасно знаешь, что тут будет после того, как исследовательская станция проведет все необходимые работы и начнется полномасштабное освоение планеты.
— На Фливии найдено огромное количество полезных ископаемых, а главное, обнаружен рений, — подхватила Лидия, — здесь все перевернут вверх дном.
— Вот именно, — сказал Ёсио, — и, если ничего не предпринимать, уникальная природа Фливии будет разрушена.
— И что же ты, вернее, вы вместе с Фливией собираетесь делать? — осведомился Виктор.
— Договариваться с людьми.
— Как?
— Пока у меня нет конкретного плана. Я только учусь понимать Фливию. Но я придумаю, что делать. И очень скоро. Ведь теперь я — часть природы этой планеты, — Ёсио окинул взглядом лес. — Здесь мой дом…
— Да… — задумчиво произнес Виктор, — дом… Дом для всех, кто этого захочет.
— О чем ты? — насторожилась Лидия.
— О том, что под куполом тоже полно фливийских вирусов. И мы все ими напичканы.
— Но они же абсолютно безвредны! — воскликнула Лидия. — И на станции ничего ни с кем не случилось!
— Правильно, не случилось. Ведь на станции — кислородная атмосфера, а мы к ней прекрасно приспособлены. Но стоит условиям измениться, как — хоп! — микробиолог растопырил пальцы и резко развел ладони в стороны.
— Нет, не может быть! Неужели мы все уже… — Лидия умолкла, глядя на Ёсио.
— Аты сними костюм и узнаешь! — усмехнулся Виктор.
— Фливия в беде не бросает, — сказал Ёсио, и складки на его лице сдвинулись в отдаленном подобии улыбки.
Лидия опустила глаза. Какое-то время она безмолвно сидела и смотрела в землю, потом встала. Вслед за ней поднялись и мужчины. Лидия повернулась к Ёсио:
— Ты не пойдешь с нами к станции?
— Нет, — Ёсио покачал головой, — рано мне туда идти. Я должен подготовиться, поэтому прошу вас пока не сообщать никому о сегодняшней встрече. Я и вам не собирался открываться, но когда понял, что вы соберете «жучков» на дне ямы и все равно докопаетесь до истины, решил сам все рассказать… И еще… еще я хотел увидеться с тобой, Лида. Я по тебе скучаю.
— Я тоже, Ёсио, — тихо произнесла Лидия, — я тоже.
С минуту они стояли и молча смотрели друг другу в глаза.
Виктор отвернулся, глядя куда-то в сторону.
— Прощай, Ёсио, — сказала Лидия.
— До свидания, Лида, — ответил Ёсио.
Потом он подошел к микробиологу:
— До скорого, Виктор.
Они пожали друг другу руки, Ёсио повернулся и быстро пошел прочь. Пару раз мелькнув среди деревьев, фиолетовая фигура исчезла из вида.
Лидия и Виктор переглянулись и, не говоря ни слова, зашагали к станции.
Лес провожал их взглядом тысячи глаз.
Вл. ГАКОВ
ВЕЛИКАН-ЛЮДОВЕД ИЗ СЕНТ-ПИТЕРСБУРГА
Следовало бы добавить для пущей интриги: «фамилии не имеющий». Энтони — на самом
Он ворвался в нашу «фантастическую» жизнь не своими популярными романами о Ксанте (их время на русском придет позже), а одним-единственным рассказом. От Ксанта и вообще от фэнтези весьма отдаленным. В 1971 году в очередном сборнике издательства «Мир» был опубликован рассказ «Не кто иной, как я». Читатель со стажем, вероятно, помнит эту трагикомическую байку про инопланетного робота-джанна, уныло бубнившего — высоким шекспировским слогом, либо незабвенным «лоханкинским» — данную им во время заточения клятву: умертвить долгожданного спасителя. Сорок веков инопланетный робот страдал от зубной боли, а спасителем его стал космический дантист доктор Диллингэм… Рассказ был уморительно смешной (во многом благодаря блестящему переводу Игоря Можейко, то есть Кира Булычёва), мы, тогдашние читатели от души похохотали над злоключениями незадачливого дантиста (а кто их любит!). И… благополучно забыли об Энтони на добрые полтора десятилетия. Только когда по самиздату начал гулять «самопальный» перевод «Заклинания для хамелеона», фамилия на обложке вызвала неясное воспоминание…
Как оказалось, первый переведенный на русский язык рассказ был лишь незначительным эпизодом в творчестве нашего «людоведа», а «великаном» в англоязычной фантастике его сделали совсем другие произведения.
Когда 6 августа 1934 года, в семье английских квакеров Альфреда Джейкоба и Нормы Шерлок, живших в Оксфорде, родился сын, ему от родительских щедрот перепало сразу три имени — Пирс Энтони Диллингэм. Так что с псевдонимом и фамилией того самого зубного врача все вроде бы ясно.
В остальном родители не баловали будущего писателя вниманием, его юные годы безоблачными не назовешь. Пирсу Джейкобу не исполнилось пяти, как семья неожиданно перебралась в Испанию. Однако не сам отъезд произвел на мальчика впечатление, а шокирующее открытие, — женщина, к которой он успел привязаться как к матери, оказалась всего-навсего нянькой! Родители были вечно заняты, и он их почти не помнил. «И пришлось, — вспоминает писатель, — тащиться куда-то за тридевять земель в компании мало знакомых мне людей, коих теперь полагалось величать родителями». К слову сказать, вечно занятые своими делами отец и мать так и не стали для Пирса родными людьми. А после того, как в 1940 году Альфред Джейкоб был арестован франкистами, чудом выбрался из тюрьмы и, не желая искушать судьбу, вывез семью в Америку, родители развелись. И чуть раньше умерла от рака 15-летняя двоюродная сестра Пирса Джейкоба. Так он встретил свое совершеннолетие…
Не стоит поддаваться соблазну выискивать в каждом факте биографии какой-то символический подтекст. Но постоянное и неослабевающее внимание уже взрослого писателя Пирса Энтони к больным, одиноким и обездоленным детям вряд ли представляется случайным.
Испанские впечатления, постоянные семейные переживания, как ни странно, привели не к ожидаемой замкнутости подростка, а напротив — вызвали в нем редкую жажду жизни. Которая органически трансформировалась в постоянное желание высказываться — иначе говоря, писать! «Когда мне было шестнадцать, и самый близкий мне человек — двоюродная сестра, которой бы жить да жить, — умер, мне это показалось вдвойне несправедливым: скорее уж, я должен был уйти… После подобных потрясений любому жизнь покажется даром, от каких не отказываются. Прибавьте к этому внутреннее стремление и самому понять, и другим рассказать: почему же я все-таки остался жив? — и моя дальнейшая судьба была предопределена. Я стал убежденным вегетарианцем — тоже своего рода протест против смерти — и начал писать, благо с детства умел внятно излагать свои мысли».