Еще не вечер

Норк Алекс

Владимир складывал путь по переулкам, которые хорошо знал и любил, — именно эту часть старого города, тесноватую для современных застроек, сильно ими не тронутую. Тут оставалось много еще и от средней руки купеческих домов, и от жилья разночинного люда, тут можно было касаться истории многих очень человеческих жизней, не только далекого прошлого — а и близкого, и современников… тут были все вместе и чувствовали так друг друга; чувства множились, существовали в огромном многообразии, — для него, выросшего и жившего в стандартной многоэтажке, здесь по-другому шло время — здесь оно шло, но никуда не уходило.

Сигнал

мобильного телефона сообщил про поступившую эсэмэску — «историческое время» сменилось сиюминутным.

Владимир приостановился, сообщение от обслуживающей компании… он вчера просил уточнить, что именно с аппаратом клиента, теперь ему написали: «вне зоны достижимости сигнала».

— Интересно, — он произнес вслух, и стал думать: что может такое в данной ситуации значить.

* * *

Стрелки часов передвинулись заметно за шесть.

Виктор, закончив с последним делом, получил от Надежды стакан чаю и отпустил ее домой.

У текущей, незначительной по каждому отдельному результату работы, есть одно преимущество, когда сделаешь ее много сразу, маленькие гирьки складываются в большой общий вес, отчего является ощущение собственной значительности и вообще смысла жизни.

Утешает такое.

Особенно на фоне случившегося или ожидаемого поражения. А Виктора среди дня опять стали дергать мысли о нестыковках, несуразностях каких-то в поведении преступников. Угнетать начинало отсутствие под ногами опоры: мало хорошего, если не знаешь, как узел распутать, но хуже гораздо, когда, по сути, узла нет в наличии.

Сработал городской звонок, который, уходя, Надежда перевела в его кабинет, прокурор поднял трубку и услышал голос Игоря Петровича.

Тот вяло сообщил, что новостей пока нет — это значило, наблюдение в храме и на похоронах ничего не дало.

И спросил, как работа у Виктора.

— Четыре дела утвердил для судебного производства.

— О, молодец! А какие дела?

Виктор рассказал.

Потом выпил чай и включил Интернет, чтобы пробежаться по новостям.

А минут через десять снова зазвонил «городской».

Заговорила вернувшаяся с похорон сестра покойного священника.

— Выезжаю, — не дослушивая, сообщил прокурор.

Время — безотчетное, летящее неощутимо — останавливается вдруг и не понимает, куда направляло свой бег — слабость хочет бессмысленно продолжать, сила рвется нарушить. Слабость говорит сейчас тихим голосом: «ты ничего не изменишь», воля громко требует: «иначе не изменится ничего!». С ним сейчас воля; неважно, что дело для нее крошечное, несоизмеримое с тем-тогда… Он просил Глеба, не просил — умолял: «Две пули в кровавого паука, и все развалится, разбежится, исчезнет, как исчезла опричнина после смерти мерзавца Грозного. У них с маршалом скоро личная встреча — две пули в кровавого паука!» Говорил, умолял, в ответ голова кивала согласие, но взгляд, когда он ловил взгляд — там была пустота… Почему?! Ведь видно — черная кровь совсем уже подступает: «Убеди маршала — он уцелеет, а даже если и нет, что жизнь одна по сравнению с жизнями миллионов спасенных».

И снова Нина…

Как-то,

еще в начале их жизни, она сказала, что счастье — неумное и не ведущее никуда, а скорбь уходит и в небо и в землю; с сарказмом говорила про глупенькие слова Толстого: «… семьи счастливы одинаково, а несчастливы каждая по-своему»; наоборот — горе космично, одинаково для правого и неправого, оно объединяет людей, а счастье — свое у каждого, отдельное, маленькое. Он скоро стал понимать, что расходится с ней по самому ощущению жизни. Мировой дом держится на опорах, каждая — своя грань мира, или до конца глубокое человеческое ее ощущение, оно не должно исчезать, поэтому появляются люди вровень этим опорам — люди одного смысла, одной идеи — рядом с ними нечего делать другим.

И тогда в разговоре у него не было шансов: «Значит, так уготовано России Богом — я с ней. И сына тебе не отдам». Словно закрылись крепостные ворота: он перед высокими стенами, можно кричать, что зло создается не Богом, а человеком, и одолевается человеком на радость Богу, и что маленького сына нельзя вовлекать в страдание, не выбранное им самим…

В крепости не услышат.

Официант заметил — вино у клиента кончается.

Подошел.

Тот, поворотом пальца, показал заменить бутылку.

— Слушаюсь. Но разрешите напомнить, даже хорошее вино создает излишнюю кислотность. Позволите принести подходящей легкой закуски?

Клиент повернул вверх к нему голову, в темных глубоких глазах отметилась с детским выражением благодарность.

Владимир, расставшись с дьяконом, позвонил шефу на мобильный, желая сообщить, что движется к его дому, оказалось, однако, шеф находится на работе и тоже заполучил — «интересное — новенькое».

Хотя идти было не очень-то далеко, Владимир проголосовал, чтобы быстро подъехать, и даже согласился на живодерскую для небольшого тут расстояния цену.

Шефа он увидел в приемной, тот разливал кипяток из тефаля в две чашки.

— Давай-ка, Володя, кофе для умственного ободрения.

— С удовольствием, вам помочь?

— Сахар с сухарями возьми.

Перешли в кабинет.

Кофе приятно тянул к себе запахом, но был слишком еще горячим.

Шеф первым начал информационный обмен:

— Наблюдение камерами в соборе и визуальные на похоронах ничего не дали.

Владимир даже выпустил это из головы. Хотя статистически, в рамках теории криминалистики, случаи появления преступников на таких мероприятиях — не очень большая редкость, ему заранее думалось — тут дохлая вероятность.

— Потом у меня будет нечто поинтересней. Давай теперь свои результаты.

— С квартиры, где жил китаец, начну. — Прокурор, соглашаясь, кивнул. — Сразу в глаза бросилось — человек не собирался куда-то в дорогу: одежда в шкафу, хороший костюм в том числе, обувь, белье… кстати сказать — барахло у него в основном не дешевое. В холодильнике продукты, купленные «с запасом».