Эльфийская ночь
Шрифт:
– Эээ... Думья, я настаиваю. А где?..
– Здравствуй, достойный Думья.
– Скажите на милость... ну что за депутация.
Заметно было, что мудрец польщён встречей.
– Как прошло?
– спросил Немец, выдвигаясь по тропинке.
– Купил всё - и шашаку, и наконечники для стрел. Десяток срезней всё-таки взял. Где юный дикарь?
– Кави-младший изволит
– Однако.
– Да ладно, пусть отоспится пацан.
– Эээ... в сущности, никакой спешки нет, я прав ли?
– Прав, Дурта, прав. А, кстати, ты что это красный такой? Мешок-то - не надорвёшься.
Достойный мудрец с силой потёр ладонями влажные раскрасневшиеся щёки.
– Эээ...
Он закашлялся, неловко переступил сандалиями и медленно, так медленно, что ни человек, ни эльф не успели ничего сообразить, завалился набок, подминая тощим телом куст каких-то диких колючек.
– Я-то не доктор, - хмуро сказал сударь капитан, - но по всему - похоже на пневмонию.
Расстроенность чувств Немца была весьма заметна. В иных обстоятельствах принц расценил бы подобные проявления как естественную человеческую заботу о единорасце, но нет, нет - капитан явно включил нового знакомца в группу лиц, которую полагал подлежащей своей ответственности. Сознавать это было нелегко - ибо принц привык считать Дурту вернейшим своим другом, а потому слегка даже и ревновал; но это и снимало с его плеч немалый груз - ибо ответственность есть тяжесть.
Сударь капитан же... казалось, тяжесть сия для него столь привычна, что сделалась и вовсе неотъемлемой частью натуры. Попробуй, пройдись по земле невесомым! немедля сдует тебя первым же беспечным ветерком; потому-то сей груз есть великое счастье - для того, кто умеет распорядиться собственной весомостью. Ибо ежели нет у тебя ответственности - то и тебя самого словно бы нет; и, напротив, чем серьёзнее твои тяготы, заботы и решения - тем больше тебя самого, тем реальнее твои плоть и дух.
Кави почувствовал, что впадает в неуместную сейчас умственную экзальтацию, и принудил себя вернуться к более насущным вопросам.
– Пневмо...
–
– Воспаление лёгких, - коротко сказал капитан, - не души.
– Лихорадка?
– догадался Кави.
– Но ведь ещё сегодняшним утром он производил впечатление человека вполне здорового, если, разумеется, не считать лёгкого кашля.
– И.
– "И"?..
– И лёгкого чиха. И лёгкого пота. Лёгонького.
– Пожалуй, - признал Кави.
– Но вполне очевидно, что сии признаки лёгкого нездоровья не могли столь быстро переродиться в жар и глубокую обморочность, кои мы имеем несчастье наблюдать теперь.
– Нервный, - задумчиво проговорил Немец, - думает много, питается паршиво, телосложение астени... короче - дрищ.
Очередное незнакомое слово прозвучало мрачно, как если бы сама судьба устами капитана выносила Дурте смертный приговор. Принц, разумеется, и не подумал испытать какой-либо из оттенков отчаяния - ибо искренно полагал отчаяние эмоцией постыдной и недопустимой. Но сударь капитан на этом не остановился.
– Иммунитета никакого, - мрачно промолвил он, протирая ладони влажной тряпицею, - а чёрт его знает, что я там с собою приволок...
– Оружие, одежду...
– добросовестно принялся вспоминать Кави.
– Помнишь тот холм, где мы после взрыва-то очутились?
– не слушая, спросил Немец, - ну, с нефтью, помнишь?
– Суров Холм, сударь капитан, разумеется.
– Как думаешь - молодой дотуда доберётся? На своих двоих, и чтоб никому не попасться.
– Вполне, отчего же, - с некоторым недоумением пожал плечами принц. Как будто лесной эльф, задавшийся целью остаться неприметным в лесу, может сей цели не достигнуть. Цель же...
– О! Вы говорите об оставленном нами секрете? Том малом ларце из гладкого оранжевого дерева?
– Соображаешь, - одобрительно сказал сударь капитан, - горжусь тобой. Кави! молодой! Ставлю боевую задачу...