Элдрич
Шрифт:
Его губа задрожала, и он резко бросил взгляд на пустую половину камеры.
– Затем они набросились на неё.
Мышцы Зевандера дрожали, боль пронзила его запястья там, где впивались наручники. Если бы только боги были достаточно милосердны, чтобы разорвать его узы, этот человек превратился бы в лужу крови и костей.
– Они? — спросила Лойс.
– Я… вышел пописать, когда… впервые услышал крики.
– Чьи крики?
– Лойс неспешно вернулась к Зевандеру и провела рукой по его руке, которая была настолько окоченевшей, что он едва ощутил прикосновение. Она слегка
Пленник сначала замялся, поморщившись, когда сказал: - Девочки. Они убили мать.
Сначала его слова не дошли до сознания — он произнес их так небрежно, как будто это было банальное замечание о птице, пролетевшей над головой. Его мать. Изнасилованная и убитая.
Мертвая.
Почему-то эти слова не трогали его, словно он был заперт за стальной завесой. В его мысли проникал лишь туман кроваво-красного цвета. Желание содрать кожу с костей и оторвать конечности от туловища. Ему хотелось услышать хрипящие крики и боль; его тело так жаждало насилия, что это ввергало его в паралич.
– И поэтому ты решил потом отомстить сестре?
– Ее вопросы звучали в его голове как отдаленный шум, словно произнесенный под водой.
– Я не прикасался к ней.
Зрение Зевандера затуманилось от ярости, комната то расширялась, то сжималась вокруг него.
Лойс хмыкнула, и звук отскочил от его черепа.
– И что же вдохновило тебя на это внезапное проявление совести?
– Мы… Они подверглись нападению. Там были… пауки. Они появились из ниоткуда. Начали плести огромную паутину, заманивая их внутрь.
Зевандер представил себе, какая ярость потребовалась, чтобы вытащить Бранимира из его подземной камеры — места, которое тот не покидал за все те годы, что Зевандер его знал.
– А где был ты?
– Заглядывал в окно. Смотрел, как пауки обматывают их, словно мух. Пожирают их своими… длинными клыками и слюной, которая обжигала их кожу. Я прыгнул с балкона. Мне было все равно, умру ли я. Приземлился в живой изгороди.
– А кто-нибудь, кроме тебя, выжил?
– Она наклонилась к животу Зевандера, прижав к нему губы и одновременно впиваясь ногтями в его бедро.
– Нет. Выживших не могло быть. Не при том, как на них напали.
– Даже та молодая девушка?
Он покачал головой.
– Не знаю. Я не знаю, убили ли они её до того, как прилетели пауки.
– Освободи меня, — прорычал Зевандер, не отрывая взгляда от человека, которому он молча поклялся устроить самую ужасную смерть из всех, кого он когда-либо убивал.
Она обошла Зевандера, проведя рукой по его коже.
– Человек, связанный перед тобой, — её брат. Мой раб.
Зевандер даже не мог заставить себя обратить внимание на то, что она назвала его рабом. Он с радостью принял бы это оскорбление, лишь бы получить шанс обхватить горло пленника.
– Скажи мне, кто выдал приказ о проведении этой резни?
Не успел он ответить, как она так быстро вытащила меч, что он едва услышал звон о ножны, и отсекла ему голову.
– Нет!
– Ярость Зевандера ревела и отскакивала от стен камеры. Огонь жёг его мышцы, когда он дергал
Она неспешно подошла к Зевандеру и провела ногтями по его груди.
– Как должно быть разочаровывающе — когда то, чего ты так хочешь, ускользает из твоих рук.
Его цепи зазвенели, когда сырая, кипящая ярость пронзила его кровь.
– Я никогда не свяжусь с тобой.
Она хмыкнула и провела рукой по его телу, обхватив его вялый член.
– Хотя у меня и нет твоей сущности, запомни: ты все равно дал мне свое семя, — дразнила она, сжимая мягкую плоть между его бедрами, целуя его в щеку.
– Сегодня ночью попробуем еще раз, любовь моя. Я узнала о заклинании, которое может оказаться успешным.
Зевандер уставился на затененный потолок над головой. Если бы его сердце за последний час удосужилось биться, он бы об этом не узнал. Он ничего не чувствовал. Ни того, как расширяются его легкие. Ни тех полумесяцев, которые он разорвал на ладонях сжатыми кулаками. Даже ярости уже не было.
Он был дышащим трупом. Извращением жизни. Пустым. Опустошенным.
Мертвый внутри.
Какой монстр не взволнован такой огромной утратой?
Ужас овладел им, когда он пережил утрату отца. Он боялся того момента, когда боль нахлынет на него, когда ярость угаснет, уступив место спокойствию, и тяжесть реальности пронзит его, словно только что заточенный клинок. Это не произошло сразу, он знал это, пережив утрату отца. Возможно, за эти годы он перенес слишком многое, и его сердце больше не могло быть тронуто, какой бы сильной ни была боль. Есть ли предел страданию? Точка, в которой человек больше не может чувствовать?
Только когда в поле его зрения появилось лицо, он понял, что гольвин поднялся по его телу, неся черпак с водой. Зевандер отвернулся, когда тот попытался вылить воду ему в рот.
– Ты должен что-нибудь выпить. Тебе нужна энергия.
– Зачем? — хрипло спросил Зевандер.
– Чтобы смотреть, как она наслаждается?
– Она жестока, но она не станет причиной твоей гибели.
Зевандер презрительно усмехнулся.
– А какая разница, если бы стала?
Все еще сжимая ковш, гольвин опустил голову и вздохнул.
– Мне жаль твою семью. Это злобный бог, который забирает то, что мы любим больше всего.
– Я не знал, что гольвины верят в богов.
– Мы не верим. Но ты веришь.
В очередной раз Зевандер обнаружил, что безучастно уставился в темный потолок над головой.
– Больше нет. Я больше ни во что не верю и ничего не чувствую.
– Ты сдался?
– Полагаю, что да.
Гольвин застонал и швырнул половник на пол; звон металла о камень вызвал лишь скучающий взгляд Зевандера.
– Знаешь, почему гольвины не верят в богов?
– Он не стал ждать ответа, который, скорее всего, был бы равнодушным.
– Нам нужно видеть, чтобы поверить. А ты… Ты веришь лишь словам.