Экспроприатор
Шрифт:
И я сидела. Молча жрала. Нет, не еду. Моя тарелка так и осталось пустой, я жрала его раздачу. Незаслуженно. За то, что впряглась. За то, что видела, что он не успевает вывезти. За то, что дала ему время. За то, что все мы сейчас здесь. Я сидела и жрала именно за это.
И меня блевать тянуло. Вот действительно, я ни сколько не вру меня физически тошнило. Они сидят и жрут. И я с ними. Молча. Он смотрит. Прямо над моим плечом. Не случайно. Мог бы мог смотреть в окно, в стену, куда угодно. Но смотрит над моим плечом. Это бьет. Эта ебучая грань. Ты,
— Я сделала это, потому что видела, что тебе не хватает времени.
Вскинула голову. Вскинула, когда мне хотелось ее пригнуть и зажмурить глаза. Потому что он медленно, очень-очень медленно все-таки перевел взгляд мне в глаза. И тишина зазвенела, надавила на уши, влилась в тело и так вскипятила кровь, что удивительно, как мое тело прямо в тот же момент не сдохло.
Он смотрел. Смотрел мне в глаза без масок. Без щитов. Нет, они были нужны не для того, чтобы обмануть человека перед ним. Он их ставил чтобы, сука, не убить. Ненароком. Своей сутью. А сейчас у он убрал свои маски. И смотрел на меня.
Я сбито выдохнула, чувствуя как мне твердо выцарапывают кривым тупым ножом приговор на душе, сердце, разуме.
— Владислав Игоревич… — голос Спасского. Резко оборвавшийся от одного движения. Поднятая ладонь. Жест князя, когда чернь молвила слово в неполагающийся момент.
Я поняла что всё. Поняла глубину смысла этого Руслановского «всё». Но явно бессмертный Спасский снова подал голос:
— Они приехали. Берек и Ильин. Ждут у дома. — Он показал экран телефона. Но Влад не смотрел.
Он с трудом отвел от меня взгляд. Взгляд на бледного Ваню. На бледного бедного Ваню. Осознание в карих глазах. Кивнул и вышел.
Меня правда чуть не вырвало когда они выдохнули. Облегченно. Твари.
Поднялась. Спасский попытался удержать. Долгая пикировка, его проигрыш и мое почти безумное «ебать вы твари». Смех. Краткий, на грани отчаяния. Мне было страшно. Не знала куда.
Запуталась в коридорах. Сползла по стене в одном из них. Полумрак обнял и вторгся сквозь кожу. Успокоил, сказал тишиной, что я смогу. Я вывезу. Нахуй все. Я вывезу.
Поднялась, шла шатко. Нужна лестница и на верхний этаж, подальше от них всех, застывших в той столовой в его ожидании. Хочу подняться на верхний этаж. Подальше. Повыше.
Но он, решив свои вопросы, настиг меня. Когда до выхода на площадку, где мрак коридора разбивали светящиеся лампочки, обозначающие широкую мраморную лестницу, устланную черным ворсом ковра.
Настиг со спины. Хват за шею. Вжатие лицом в холодную стену, оклеенную тесненным шелком обоями. Резко, быстро, бесшумно.
Рыпнулась, зло выдохнула. Моя рука и мои ногти впились в его кисть, вжимающую меня в стену, как одну из нашкодивших шавок.
Он отстранил руку только тогда, когда я стала почти задыхаться от силы нажатия его пальцев, почти
Повернулась, дыша жадно, с ненавистью глядя в полумраке черные глаза. Тело было голодно до кислорода, который он перекрыл и кровь гнала по венам с сумасшедшей силой, стремясь напитать мышцы, кости, и все это жалкое, что содержит душу. Которую он сжирал одним взглядом.
— Ты совсем ничего не боишься?
Дыхание участилось, когда я пристально и прищурено глядя в его глаза, с клубящейся в них мраком стояла с забитой в подкорку команду «молчать». Которая вытеснялась.
Сердце билось неистово, вены жгло от страха. И злости.
Со мной нельзя так обращаться. Сука. Кто бы ты не был. Так делать нельзя. Особенно так, как делаешь ты, тварь ебучая.
Медленно придвинулась к нему. Привстала на цыпочки и на самое ухо, на свистящем выдохе почти неразборчивым от злости шепотом:
— Боюсь. Что евро подорожает.
Я видела, почувствовала, как у него под кожей заструилась просто непередаваемая ярость. С ним тоже нельзя так обращаться. Не из-за его выдвинутой позиции. Это не просто надуманные принципы отдельно взятого человека. Просто с таким типажом нельзя так себя вести. Это против их природы вообще. Против естества этой категории в целом. Этого делать нельзя. Ровно так же как нельзя тыкать в следящего за тобой питона палкой. Как нельзя махать руками на пригинающегося перед нападением льва. Потому что это опасно и очень глупо. Тебе нельзя этого делать. А ты делаешь. Потому что ты сейчас ненормальная, а если вообще, то просто терпеть не можешь этих львов и змей. На дух не переносишь. Животные ебучие. И прежде чем тебя растерзают, стоит попытаться, хотя бы глаз выбить.
— Я сейчас на пределе. — Он грубо и с силой толкнул меня к стене. — Прямо не самом пределе. Учти это прежде чем хоть слово мне пиздануть, когда я говорить закончу. — Резко и жестко прижал собой к стене и, так плавно, так, сука, медленно склонившись к самому моему уху, пробирающе до дрожи, до боли, до истерики прошептал одну простую истину по которой живет весь ебучий мир — никогда не лезь, пока я не разрешу. Ни-ког-да. Я тебе твою тупую башку на месте проломлю. Усекла?
— Да, хозяин, блядь. — С оскалом.
Время замерло. Воздух стал настолько густым от ярости, что просто не проходил в легкие. От его и моей ярости. С трудом сглотнув, я осипшим от злости шепотом дополнила основное и самое важное:
— Ударишь меня сейчас, или еще хоть один раз за горло схватишь, или сдавишь до малейшего синяка или боли, или хоть что мне сейчас сделаешь, и я тебя кипятком оболью, когда спать будешь. Случайно оболью маслом и подожгу когда жрать будешь. Хоть что-то мне сделай, мразь. Хоть что-то. Я не стану говорить, что не буду перед тобой пресмыкаться, я на тебя работаю, положение меня обязывает. Но если ты мне сейчас хоть что-нибудь сделаешь, ты за это заплатишь, здоровьем матери клянусь.