Экспансия
Шрифт:
Легионеры, еще минуту назад оглядывавшиеся на портал и с облегчением осознавшие, когда тот исчез, что все закончилось, пришли в движение. Приблизившись к подножью храма, они принялись осторожно, с почтением извлекать из бездонных торб тела павших товарищей. Воздух сгустился от тяжести тишины, нарушаемой лишь скрипом кожаных ремней да сдержанными командами деканов. Один за другим, аккуратными рядами они укладывали павших на камни, лицом к сияющим колоннадам, словно предоставляя их пред очами своего божественного полководца.
Я последовал вслед за ними. По пути чувствуя, как налитое
С исчезновением скафандра в ноздри ударил резкий запах пота, пороха и гари, смешиваясь со сладковатым душком перегретого металла от моей собственной кожи и тяжёлым запахом смерти, что веял от десятков распростертых тел.
Мысленно обратившись к пространственному браслету, я приказал артефакту извергнуть свою ношу. С глухим влажным звуком на камни перед храмом грузно рухнул скрюченный обгорелый труп Лоотуна. Запах горелого мяса и чего-то незнакомого, едва уловимого, но от этого еще более тошнотворного, на миг перебил все остальные ароматы.
Теперь он был со всеми. Теперь его ждала милость Кронида. Я отвернулся, мысленно давая себе обещание, что если Зевс не пожелает возродить Лоотуна, то пожертвую всей своей репутацией ради этого. Впрочем, Марк Туллий и сам явно будет способствовать возвращению бывшего воителя.
Пелит прочистил горло и сделал шаг вперед. Его тень, вытянутая заходящим солнцем, легла на ряд бездыханных тел, словно желая укрыть их. Он встал перед уложенными телами, обратившись лицом к фасаду храма, и воздел к небу свою уцелевшую руку, а обугленную прижал к сердцу.
И громко, так, что голос эхом отозвался от мраморных колонн, заставив вздрогнуть даже самых стойких ветеранов, жрец воскликнул:
— О, Зевес-Вседержитель, Отец богов! Войско твоё, верное копье твоей воли вернулось с победой! Мы сокрушили врага в его логове, низвергли алтарь ненавистного тебе бога и принесли в дар тебе! Вот она, цена нашей преданности! — он резким жестом указал на ряд тел, и его голос дрогнул от ярости и скорби. — И я, преданный слуга твой, вопрошаю тебя! Узри этих воинов, павших с твоим именем на устах! Узри их мужество, их веру, их последнюю жертву, что они принесли на алтарь твоей славы!
Он на миг замолк, словно ожидая ответа.
— И я прошу, — продолжил жрец, и его голос внезапно стал тише. Но, от этого лишь весомее, наполненным безграничной, почти дерзновенной надеждой, — я прошу твоей милости к павшим! Дай им вкусить от плодов — этой победы, что они купили своей кровью! Верни их из мрачных чертогов Аида, дабы слава твоя множилась их устами, а сила твоего войска крепла их руками! Да не будет твоя благодарность меньшей, чем их жертва!
С последним словом он опустил руку, и наступила полная тишина. Все замерли, не отрывая взоров от зева храма, в ожидании ответа. Готовые стать свидетелями либо величайшего чуда, либо величайшего презрения Кронида.
Прошла минута томительного ожидания. Тишина стала густой, тягучей, как смола. В воздухе, напоенном запахом ладана и славы,
И тут, ровно в тот миг, когда отчаяние готово было сжать самые стойкие сердца, из мрака за колоннами храма появилась величественная фигура Олимпийца.
Воздух у входа заколебался, сгустился. Сперва — это была лишь тень, затмевающая солнце. Следом проступили детали: плечи, способные подпереть небосвод, грудь, дышащая мощью грозы, борода, в кудрях, которой пульсировали крошечные молнии. Он ступил вперед, и земля под его стопой дрогнула. Тихий ропот был мгновенно сметен волной немого трепета. Сам свет, казалось, исходил от него, а не падал сверху, озаряя ряды павших ослепительным неземным сиянием.
Громовержец распростер руки неспешно и величаво. Его ладони были обращены к земле, и к нам. И в них пульсировала слепящая неукротимая мощь.
Сияние, исходившее от самой его божественной сути, невыносимо яркое и в то же время не обжигающее, мягкое, как шелк, накрыло не только павших, но и всех нас.
Мгновенно унося усталость. Свинцовая тяжесть в мышцах, вымотавшая душу — всё это испарилось, как капли воды на раскаленных камнях. Залечивались оставшиеся раны, слышался негромкий всеобщий вздох облегчения, когда с воинов сходили синяки, заживали ожоги и прочие раны, которые не успел исцелить жрец. Ожог на лице Пелита осыпался невесомой пылью, и даже запекшийся глаз вновь обрел ясность.
Громовержец медленно опустил руки. Ослепительное сияние постепенно угасло. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по рядам тел.
— Многие из павших, — прогремел его голос, и в нем не было гнева, лишь бездонная, непреложная печаль, от которой защемило сердце, — уже успели вкусить воды Леты в чертогах Аида. Река забвения омыла их души, стерев память о клятвах, победах и самой жизни. И души их вернуть в бренные тела не под силу даже мне.
— Герои же, что присягнули и вручили свой камень души в дар мне, — воздух затрепетал нарастающей мощью. Над телами павших героев замерцал золотой свет, и плоть начала затягивать их страшные раны, а обугленная кожа стала розоветь, — возродятся все.
Не больше трети из лежащих подле его ног тел начали шевелиться. Воздух зазвучал низким нарастающим гулом, и от мраморных плит потянулись струйки золотого пара. Слышался треск срастающихся костей, тихие прерывистые вздохи возвращающихся к жизни легких. Один за другим, словно пробуждаясь от глубокого сна, поднимались те, чьи души еще не отяжелели от вод забвения. Их движения были медленными и растерянными. Рядом с ними лежали другие, неподвижные и безмолвные. Воздух наполнился шепотом молитв и сдержанными ругательствами, вздохами облегчения тех, кто увидел возвращение своих товарищей.