Экспансия - 2
Шрифт:
...Штирлиц выпил чашку ароматного капучини (<Господи, какое это счастье, когда не надо держать в руке обязательные здесь виски, хинебру, рислинг, коньяк, черта, дьявола, как же приятно ощущать сладостную горечь кофе!>), дожидаясь, пока из дома, где размещалась <Ассоциация по культурным связям> (там же помещались филиал бразильской фирмы <Трайдуш>, адвокатские конторы Родольфо Переса и Серхио Пабло Хименеса, кабинет врача-гинеколога Родригеса Падилья Рейнальдо и компания <Рихаль контратистас индустриалес лтд.>), начнут выходить служащие. Наблюдая за тем, как выключался свет в оффисах пятиэтажного здания, прежде всего смотрел на второй этаж, потому что, проходя мимо подъезда, цепко запомнил медные указатели - где, на каком этаже какая фирма расположена (стиль заимствован у испанцев, те все пишут при входе, даже куда поворачивать налево или направо).
<Если все пойдет, как я задумал, - сказал он себе, - тогда я вернусь в Аргентину так же, как попал сюда: лодка через
Люди "Ассоциации" должны знать адрес русских представителей в Буэнос-Айресе, наверняка они там запрашивают (или будут запрашивать) фильмы, книги и картины. Ходить в трехмиллионном городе Перона и спрашивать, где тут поселились красные, - по меньшей мере смешно, сразу угодишь в полицию; нельзя обращаться и в МИД - там откажутся отвечать по телефону; установление отношений с русскими - политический жест: выполнили обещание народу, данное Пероном перед выборами; это не так уж и трудно; его нелюбовь к нам - нескрываема; там, в столице, мне придется ходить по острию бритвы, особенно после публикации в Лондоне; те документы, что мне передал Роумэн о ликвидации Мюллером несчастного Рубенау, - косвенны; все равно можно манипулировать: "нацистский палач на службе у русских", вот ведь какая незадача, вот почему приходится оглядываться на каждом шагу... А вообще-то ужас: я своей любовью к России, тоскою по ней в нынешнем моем качестве - если состряпать против меня дело по обвинению в устранении двух несчастных - могу причинить ей только зло. Я должен понять, что из себя представляет президент "Ассоциации" Пьетрофф; как же зло говорил о нем у генерала Оцупа в Мадриде Артахов, с какой ненавистью... Я должен, я обязан принять, наконец, решение, я все еще чего-то медлю с принятием решения, я сам себя обманываю, потому что сердце мое уже там, в Аргентине, но ведь помимо сердца у человека существует разум, будь он неладен, и этот холодный, отрешенный от тела разум подвигает его на то, чтобы задержаться здесь и непременно связаться с Роумэном, потому что, видимо, с е т ь наци значительно более сильна, чем можно было предполагать: подсадить в самолет испанской авиакомпании Ригельта, успеть за каких-то два или три часа оформить для него билет и паспорт могла только могущественная организация с блестяще налаженной с и с т е м о й работы - четко атакующей, мобильной и глубоко законспирированной>.
Когда в доме напротив на втором этаже остались освещенными всего два окна, Штирлиц положил на мраморный столик рядом со своей чашкой две монеты и поднялся.
<Спасибо тебе, Канксерихи, - подумал он, переходя улицу, - и тебе, вождь Джонни, спасибо за то, что ты так понятно переводил ее, и тебе спасибо, Шиббл, никто бы меня не отвел в сельву к этой кудеснице, кроме тебя, спасибо вам всем за то, что я так легко поднимаюсь и во мне нет страха от предчувствия боли, спасибо вам за то, что я снова почувствовал себя солдатом, это прекрасное мужское самоощущение, нет его лучше, особенно если ты далеко от дома, один среди чужих>.
Нажав кнопку вызова портье, Штирлиц дождался, пока к стеклянной двери подошла женщина (тоже креолка, очень смуглая), и спросил:
– Сеньор Пьетрофф еще у себя?
– Да.
– Я могу пройти к нему?
– Но работа уже кончена, сеньор... Он задерживается на этой неделе допоздна, что-то пишет, он ведь сочиняет статьи и книги...
– Как интересно, я никогда не разговаривал с писателем... А про что он пишет?
– О, я не знаю, сеньор, я же не умею читать... Он очень много трудится, совершенно не думает об отдыхе...
– Может быть, вы спросите сеньора Пьетроффа, не согласится ли он уделить мне немного времени...
– Я попробую, сеньор, подождите, пожалуйста, я сейчас вернусь.
Она вернулась довольно быстро, пригласила Штирлица подняться на второй этаж в комнату двести три - двести четыре: <Сеньор Пьетрофф ждет, не сердитесь, что я не сразу вас пустила, но в этом здании строго следят за порядком...>
Сеньор Пьетрофф оказался сравнительно молодым еще человеком, лет тридцати пяти; был он русоголов, скуласт, глаза маленькие, куньи, очень острые; улыбка на лице была какой-то о т д е л ь н о й от пронзительного, умного, но постоянно настороженного взгляда.
– Прошу вас, - сказал он по-русски, не сводя глаз с лица Штирлица. Присаживайтесь.
Какой-то миг Штирлиц хотел ответить ему: <Спасибо, милый человек, сяду, а вы продолжайте-ка говорить, мне очень дорого, что вы говорите на нашем с вами языке>. Но он не ответил ему по-русски, чуть улыбнулся, покачал головой и сказал по-английски:
– Простите, но я...
– Ах, какая жалость, - Пьетрофф вздохнул, ответив на очень плохом английском.– Я почти не говорю на вашем языке. Только по-испански и кое-как по-немецки... У вас ко мне дело? Я к вашим услугам...
– Но я оторвал вас от работы, - перейдя на испанский, улыбнулся Штирлиц.
– Это не работа, - улыбка Пьетроффа изменилась, он чуть приоткрылся, - это счастье... Пишу...
– Почему же, мне интересно, сеньор Пьетрофф, любая судьба подобна книге.
– Правда?– как-то недоверчиво, несколько даже по-детски удивился Пьетрофф.– Тогда прочту... Это он мне из Парижа пишет: <Я был запрещенным в служении за неподходящее сану поведение, и если на Родине можно вымолить прощение, то здесь - у кого? Один храм, вакансий нет, да и с пожертвованиями туго, нищета, голь эмигрантская... Пришел к родственнику, тот заведовал хозяйством в гимназии; предложил ночевать в подвале, где топка, там тепло хоть; дам тебе мешков вместо матраца и одеяло... Что ж делать, поселился. Начал подыскивать работу, а как ее найдешь, когда профессия у меня - прощать грехи людские, причащать да крестить? Однажды родственник привел американца, тот искал сильного мужика, а силы мне не занимать, потому саном, кстати, я и поплатился... Американец говорит, что у него есть хороший "джоб"...> Это работа, да?– спросил Пьетрофф.– У меня тут словаря нет.
– Да, работа, - подтвердил Штирлиц.
– <"Я - это он, американец, - пояснил Пьетрофф Штирлицу, - могу вам ее дать. "И вдруг тр-рах!– прямо мне в подбородок. Я упал. Ах, думаю, ты так?! Поднялся, развернулся и по-русски - как врежу американцу в ухо. Он и брык! Поднялся, почистил пиджак и говорит: "Едем, мне такой и нужен". Оказалось, он секретарь богатого американца, который в Венсене зверинец держал - тигра, леопарда, дикую африканскую кошку, гиену и обезьян всех пород. Секретарь объяснил, что звери приученные, по свистку выходят из клетки, по свистку возвращаются с прогулки из внутреннего дворика. "Только кормить их трудно. Сила нужна. Для этого вас и нанимаем". Ладно, что ж, покормлю. Объяснил мне этот секретарь, что перед тем, как входить к тигру и леопарду, надо принять душ, чтобы никаких человеческих запахов не осталось, только запах цветочного мыла, зверей от него воротит, потом тальком посыпаться, а уж после надеть желтую пижаму китайского шелка, чтоб выскальзывать было сподручней, если все ж тигр озвереет... Поначалу я к зверям входил с молитвой, потом пообвыкнул и начал заглядывать к ним, напевая. Чего ж не петь? Сыт, пьян, да и богатей этот только раз в месяц хотел зверей своих смотреть. Но и то с превеликой, судя по всему, похмелки... Рысь, правда, стерва, меня донимала, поранила единожды, я б ее задушил, да работу боялся потерять. Страх, тем не менее, вскорости прошел, но постоянное напряжение оставалось. Был у меня домик о трех комнатах, вот туда однажды вечером и привалились ко мне друзья: писатель Куприн и редактор "Русской мысли" Лазаревский, оба в состоянии некоторого подпития. Попросили бутылку, выставил, ну и отправились зверинец смотреть. Куприн очень животных любил>, - Пьетрофф поднял глаза на Штирлица: - вы знаете такого писателя?
– Что-то слыхал, - ответил Штирлиц.
– Вряд ли, - улыбнулся Пьетрофф, - вы только Достоевского знаете... Эмиграция переиначила: <Толстоевского>... <Так вот, - продолжил он чтение письма, - попросил меня Куприн обезьян выпустить из клеток. Чего не сделаешь для любимого писателя! Выпустил. Те принялись носиться наперегонки, потом по деревьям расселись, спаси господь, поперескакивают через забор - не оберешься тогда горя. Но напрасны были мои страхи, обезьяны сели рядом с нами борщ хлебать, я отменно красный борщ готовлю. Одна из обезьян устроилась у Куприна на плече - к великому его удовольствию. Он себе ложку несет, а обезьяна, плутница, перехватывает ее - и себе в рот. Так и ели: одну - Куприн, а вторую - обезьяна... А после Куприн и говорит: "Митя, выпусти тигра! Ну, выпусти, а?! Что тебе стоит, пусть погуляет... Помнишь, у Леонида Андреева "Проклятие зверя"?! Ну, выпусти"> Я и согласился. Чего русский для друга не сделает?! Пошел в душ, протерся мочалкой, тальком обсыпался, пижаму эту чертову натянул и отправился к тигру в клетку... А он на меня такими глазами посмотрел, с таким удивлением! И глаза у него были строгие-строгие. Батюшки-светы, весь мой хмель соскочил, я выскочил из клетки и - деру! А он вдруг как зарычит! Жутко! Обезьяны на деревья попрыгали, примолкли, почуяли недоброе. Только попугай - с метр величиной, говорит, как мы, - стал хохотать, приговаривая: "Мерд! мерд! мерд!". Ну, а назавтра меня погнали, сейчас нищенствую. Нету ли у вас для меня какой работенки и деньжат, чтобы океан переплыть?>
Пьетрофф поднял на Штирлица глаза, в них были слезы.
<Не хватало еще, чтобы и я заплакал>, - подумал Штирлиц, чувствуя в горле комок.
– Сеньор Пьетрофф, - сказал он, поднимаясь, - я вижу, как вы увлечены... Если разрешите, я загляну к вам утром?
– Да вы мне ничуть не мешаете!
– Мешаю, - отрезал Штирлиц.– Мне совестно, что я оторвал вас от этой... От этого горького счастья...
– Что вас будет интересовать?
– Информация о Советской России. Условия вступления в вашу ассоциацию. Ваши мероприятия. Вы получаете книги из Буэнос-Айреса или Рио-де-Жанейро?