Экспансия - 2
Шрифт:
Канксерихи приблизила к его голове свое мокрое лицо. <Какие у нее громадные глаза, и совсем нет зрачков, она же ничего не видит: словно сомнамбула>. Женщина нащупала его левое ухо, потянула к себе голову, и снова острая боль в мочке пронзила голову, но так было одно лишь мгновение, потом он ощутил, как от головы - вниз, по позвоночнику - стало растекаться волнообразное тепло.
Видимо, иголка осталась в мочке, потому что женщина стала кричать что-то требовательное, не отрывая взгляда от лица Штирлица.
– Она говорит, - услышал он далекий голос вождя, - что сейчас то зло, которое принесли
– Вазаыр, - повторил Штирлиц машинально, - чувствую.
– Ты плохо сказал. Повтори: <ва-азза-йыр>!
– Ва-азза-йыр!
– Громче! Говори громче!
– Ва-азза-йыр!
– Вот теперь хорошо... Она спрашивает, ты ощущаешь тепло? Или тебе только кажется?
– Нет... Я чувствую тепло... Только оно идет по левой части тела, а у меня ведь болит и справа...
Вождь перевел, Канксерихи что-то грубо закричала. Штирлицу казалось, что она кричит на него, словно он ее обидел. Потом она прижалась мокрыми губами к шее, где-то около правого уха, ему показалось, что она высасывает из него кровь, испугался. Женщина снова откинулась и начала выплевывать на пол кусочки дерева, маленького кузнечика (какие странные, перепончатые у него крылья), лапку какого-то маленького зверька, и последнее, что он увидел, был кусок металла, по форме напоминавший автоматную пулю.
Потом он ничего не видел, потому что тепло пошло в голову и по всей правой половине тела, но он услыхал тихие слова вождя, обращенные к Шибблу:
– Сейчас он начнет говорить...
<Ах, зачем я не написал кому-нибудь заранее, что нельзя верить ничему тому, что я скажу, - подумал Штирлиц.– Все, что я сейчас им скажу, вызвано наркотиком, это неправда, пусть они слушают меня лицом к лицу, наедине, ах, ну почему я не предупредил об этом моих друзей? А где они, услыхал он в себе какой-то другой голос, - где твои друзья?>
Больше он ничего не видел и не слышал, он только чувствовал тепло во всем теле - забытое ощущение, он не испытывал этого ощущения с того майского дня сорок пятого, когда солдатик полоснул по его телу из автомата, вдавив приклад в свой впалый, совсем еще мальчишеский живот. <Ему лет семнадцать>, - это было последнее, что успел подумать Штирлиц, прежде чем провалился в пульсирующее забытье...
ДЖЕК ЭР (Германия, Вашингтон, сорок четвертый - сорок шестой) __________________________________________________________________________
Он записался добровольцем в декабре сорок второго, хотя ему только-только исполнилось девятнадцать; комиссию прошел достаточно легко хорошо сложен, спортивно подготовлен, знаком с кино и литературой в пределах колледжа.
В авиацию, однако, не взяли - слишком высок ростом (метр девяносто, в баскетбольной команде <Дайблс>, выступавшей за школу, всегда играл в обороне, был очень надежен у кольца), приписали к инфантерии; после высадки в Нормандии перевели
Вместе с Робинсом (человек неуемной отваги) - с ходу, следом за танками - ворвались в концентрационный лагерь; прорыв был неожиданным и глубоким, охрана СС не успела сжечь трупы; на аппельплаце лежали штабеля скелетов с громадными коленями, - это прежде всего бросилось в глаза и еще непропорционально длинные руки, тонкие, как плети, и несоразмерно туловищам длинные.
Джека Эра стошнило; дали нашатырь - пришел в себя. Несколько дней после этого не мог спать - мучили кошмары, во сне кричал, жалобно плакал; зачастил к капеллану, тот подолгу говорил с парнем, утешал его, как мог, объяснял ужас нацизма.
Поэтому, когда напоролись на немецкий арьергард, Джек Эр вместо того, чтобы бросить <Виллис> и свалиться кубарем в кювет (всегда возили с собой рацию, связались бы с летчиками, через полчаса из фашистов было бы месиво, самолеты крепко поддерживали з е м л ю), закричал что-то, бросил ветровое стекло на капот (оно, дзенькнув, пошло белой метелью, посыпалось) и, достав из-под ноги автомат, схватил его левой рукой, нажал на гашетку, а правой держал руль, выжимая газ до предела: несся прямо на ч е р н ы х, засевших по обеим сторонам шоссе.
Он выжимал из мотора всю его мощь, он хотел давить этих гадов, сбивать их, ощущая тупые удары о человеческие тела, нет, это не человеческие тела, разве люди могут творить таксе, что они творили с несчастными в том лагере, это звери, которых надо уничтожать, как чумных крыс...
Он не сразу понял, что ранен, он кричал что-то, оскалившись, и стрелял, пока были патроны в обойме, потом бросил легонькую машину в кювет - проходимость отличная, где угодно пролезет, - и погнался за ч е р н ы м, который поднялся на ноги, потому что <Виллис> несся прямо на него; он догнал его, ударил сзади бампером, услышал хруст или ему показалось, что он услышал этот сладостный, ожидаемый им звук; развернул машину и погнался за вторым, но тут его что-то толкнуло в плечо, а потом рвуще укусило в шею, и он, ткнувшись враз закровавившимся лицом в руль мчавшегося по полю <Виллиса>, перестал что-либо чувствовать и воспринимать.
Пришел в себя он только через неделю, когда ч е р н ы й, похожий на того, за кем он гнался по полю, сбросил его с койки: именно в эти недели начался немецкий прорыв в Арденнах, немцы захватили госпиталь; всех, кто мог ходить, угнали в лагерь; тяжело раненных стащили в одну комнату, оставили врача: <Можете делать с ними, что хотите>. Потом пришел ч е р н ы й с серебряными нашивками и сказал, что доктор - <фюрфлюхте юде>, его расстреляли в комнате, даже во двор не вывели.
Джек, конечно, умер бы> но англичане их отбили; он тогда снова отключился, много дней был на грани смерти; когда оклемался, получил медаль; отправили в Париж, в большой госпиталь. Там он встретил победу, оттуда вернулся домой и, пожив на ферме у матери (Массачусетс, Грэмингэм, по дороге на Ривер-плэйс), поехал в Вашингтон и обратился в газету <Патриот>: