Эгопроза
Шрифт:
Японец повел ее в обход дворца. Он не замечал Луизиной подавленности, был оживлен и взволнован.
— Каждое его выступление неповторимо! Я никогда не могу понять, срежиссировано оно или это импровизация. Весь город приходит к дворцу, как в театр! Всегда начинается с монолога. Недлинного и яркого. И это не просто речь. Вы видели — он всё время обращается к народу, тот соучаствует в действе. Отвечает на вопросы, голосует, иногда поет. И в конце непременно некий катарсис, возвышающий душу. Все расходятся окрыленные — и не по домам, а по тавернам, улицам и площадям, продолжая спорить, обсуждать. Да просто
— Люди бывают охвачены порывом, но он всегда заканчивается, — сказала Луиза. — Что будет потом? Когда эйфория иссякнет?
— Не успеет, — спокойно ответил Симои. — Мы все погибнем. Предчувствие смерти — вот что делает всех такими красивыми. Я всегда думал, что только японцы способны ценить эту красоту, но Габриэле сделал европейцев самураями. Сага Фиуме останется в веках. Мы с вами заблуждались, когда убеждали его в том, что полет на аэроплане в Японию намного красивей. Настоящая, величественная красота здесь.
Он мне больше не помощник, сжалось Луизино сердце. Я совсем одна…
Через служебный вход, через узкую лестницу они попали сначала в какие-то хозяйственные помещения, потом в высокий парадный атриум, густо увешанный красно-бело-зелеными флагами Италии и красно-желто-синими флагами Свободной Республики.
— Здесь проходят конвивиумы, на которых увенчивают лавровыми венками героев. У нас очень много героев. Почти каждый день кто-нибудь совершает подвиг. Чаще всего это «отчаянные», бойцы дружины «Десперата». Ее собрал Гвидо Келлер из самых бесшабашных и буйных парней. Вы наверняка читали в газетах про наших корсаров-ускоччи?
— Которые захватили пароход «Персия» с грузом оружия для русской Белой армии? Да, помню. Это вызвало большой скандал.
— Ускоччи все время приводят в порт захваченные в море корабли. С товарами, продовольствием, топливом. И команды никогда не сопротивляются, с удовольствием присоединяются к нам. А еще парни из «Десператы» совершают рейды по окрестностям. Пригоняют стада, прикатывают повозки с фруктами, вином, зерном. Крестьянам строго-настрого запрещено поставлять в Фиуме продукты, но они с большим удовольствием «уступают насилию», потому что наши не грабят, а щедро за всё платят. Голодная смерть республике не грозит, блокада — фикция. В конце концов им придется всех нас убить, другого исхода нет, — с удовлетворением завершил рассказ Симои. — Мы пришли. Вот кабинет Габриэле. После выступления Дуче всегда отдыхает там. Минуту, я только проверю, не занят ли он.
Подошел к двери, приложил ухо.
— У него Гвидо.
Луиза и сама услышала доносящиеся изнутри голоса. Высокий, надорванный и глуховатый, хриплый.
— Габриэле по-прежнему много времени проводит с Келлером? — небрежно спросила она. — Он тоже живет во дворце?
— Нет, Гвидо и его бузотеры
Скверно, подумала Луиза.
— Идемте же! Они оба будут рады вас видеть.
— Нет, я хочу увидеться с Габриэле наедине. Посторонние нам ни к чему, — лукаво улыбнулась она. — Отведите меня в личные покои. И ничего не говорите, хорошо? Это будет сюрприз.
— Драгоценнейший из сюрпризов, — поклонился учтивый японец, не позволив себе ни малейшей игривости.
Они прошли по галерее и оказались перед дверью, украшенной гипсовым барельефом в виде черепа.
— Это комната Дуче. Он бывает здесь только ночью, чтобы отоспаться. Мертвая голова отсылает к цитате его стихотворения «Сон». «Сон подобен смерти быстротечной, когда с телом расстается дух». Я прощаюсь с вами, Руиза-сан. Сделайте его счастливым. Он заслужил счастье.
Какой милый, рассеянно подумала она, входя в комнату, где всё решится. И сразу же забыла о японце. Он исчерпал свою полезность.
Комната была очень похожа на венецианскую спальню. Не обиталище воина, а скорее дамский будуар. Или детская. На столиках и тумбочках флаконы духов, склянки с притираниями и бальзамами, амулеты, статуэтки, какие-то куколки. Несколько пистолетов и стилетов. Открытый ларчик с белым порошком. Повсюду зеркала, даже на потолке. Очевидно Габриэле здесь не только отсыпается… К изголовью ложа прикреплена алая шелковая роза, какие прикалывают к дамскому корсету. Луиза посмотрела на этот любовный сувенир без враждебности — наоборот, мимолетно улыбнулась. Роза была из царства жизни, а значит союзница.
Вместо покрывала ложе было застелено итальянским знаменем, на нем золотом вышито «O la vittoria, o tutti accoppati!». Должно быть, преподнесли чернорубашечники.
Раскинуться прямо на знамени, обнаженной? Пусть войдет и увидит ее такой? Нет, Он наверняка устал, к тому же ему тут, кажется, хватает эротики. Погасить свет и романтично встать у окна? Сияние фонаря очертит профиль, которым Габриэле всегда восхищался, называл древнеримским. Нет, к дьяволу литературщину, ее здесь и так слишком много.
Сделала так. Включила все лампы. Стерла с лица косметику, вынула серьги, обеими руками растрепала волосы. Не любовница и не муза. Мать, истосковавшаяся по своему мальчику.
Ждать пришлось долго, не меньше часа. Но что такое час по сравнению с тремя месяцами?
Наконец раздались шаги, сопровождаемые непонятным постукиванием. Небыстрые, с подшаркиванием.
Открылась дверь.
— Серенетта?
На лице изумление. Он забыл о ее приезде! Это кольнуло, но Луиза отогнала боль.
— Как устало ты выглядишь, милый! — ахнула она, поднявшись и делая шаг Ему навстречу.
Он действительно очень изменился. Постарел, ссутулился, в руке трость — вот что это было за постукивание.
Бросаться Ему в объятья не стала. По-матерински обняла и поцеловала не в уста — в лоб.
Он тоже не стал изображать пылкость — обнадеживающий признак.
— Как хорошо, что ты здесь. Мне тебя очень не хватало.
Сказано так, будто сам этому удивился.
— Сядь, любимый. Дай расстегну тебе ворот. Сними эти ужасные сапоги. Откинься назад. Я сделаю тебе массаж. Как ты любишь…