Эгопроза

Акунин Борис

Заглянула в кабинет-будуар поздно вечером. Габриэле лежал на оттоманке бледный, кутался в плед.

— Я болен, Лу, — простонал Он слабым голосом. — У меня, должно быть, испанка или того хуже тиф…

Она кинулась к нему. Приложила руку ко лбу — горячий. Поставила градусник — тридцать восемь и восемь.

— Великий Аннунцио подохнет от укуса вши, — жалобно произнес Габриэле, постукивая зубами. — Вместо трагического финала меня ждет трагифарс…

Никакой это не тиф, успокоила себя Луиза. Тифозным вшам в княжеских покоях взяться неоткуда. Просто нервная лихорадка. И это прекрасно.

— Я волонтерствовала в госпитале, повидала

много тифозных. Это не тиф, — сказала она, чтобы Он не надрывал себе сердце страхом. — И не испанка — нет ни кашля, ни цианоза. Похоже на обычный грипп, очень тяжелый. Сейчас я сделаю ледяной компресс, чтобы сбить жар. Заварю тебе лимон. Пошлю в аптеку за лекарством. Но готовься неделю провести в постели. Не хватало нам еще осложнений. Я читала, что человек, переносящий грипп на ногах, рискует потерять слух вследствие воспаления внутреннего уха.

Она знала, что оглохнуть Он боится еще больше, чем ослепнуть. После аварии, в которой Габриэле окривел, врачи опасались, что откажут зрительные нервы и второго глаза, поэтому несколько недель раненый провел в полной темноте. Рассказывал, что Ему это даже понравилось — мир чистого звука дает больше простора воображению, Он чувствовал себя великим слепцом Гомером.

— Я пролежу весь завтрашний день. Но послезавтра одиннадцатое. У меня марш на Фиуме. Грипп или не грипп, но сюжет требует развития. Меня ждет новая глава, кульминация всей моей жизни.

В этот момент Луиза должна была понять, как зовут главного ее врага! Но она, идиотка, по-прежнему воевала с Величием.

— Перенеси марш, иначе ты всё испортишь. Вместо прекрасного Акта получится посмешище. Репортеры увидят, что ты дрожишь, и какой-нибудь любитель дешевых сенсаций напишет, что Д‘ Аннунцио трясся от страха. В машине тебя замутит и может вырвать. Только представь себе, как это будет выглядеть. А как ты будешь выступать перед пятидесятитысячной толпой? У тебя дребезжит голос. Да и вообще сопливый герой — так себе красота. Давай ты сначала выздоровеешь. И через недельку проведешь ослепительный спектакль безупречно. Это будет настоящее произведение искусства.

Говорила она правильным тоном — рассудительным, немного циничным. Это всегда помогало вернуть Его с небес на землю. А за неделю всё еще переменится. «Из-за гриппа к больному никого пускать не будут, только сиделку — меня, — прикидывала Луиза. — Келлер не сможет отравлять Его своим ядом».

— Ты музыкантша, ты не писательница, — слабым голосом сказал Габриэле. — В литературном произведении совсем иная красота. Читатель порождает ее собственным воображением. Моя эпопея поднимется на такую высоту, что мелочи вроде насморка и даже рвоты не будут иметь значения. Их заслонит фабула. Жил-был на свете человек, который поднимался по алмазной лестнице. С этажа на этаж — так высоко, как никто никогда не поднимался. Он покорил этаж Любви, покорил этаж Искусства, но не остановился на ослепительном Олимпе, а двинулся прямо к Солнцу и растаял в его испепеляющих золотых лучах! Вот что запомнят люди. Это будет самая прекрасная книга на свете!

Голос сначала окреп, потом завибрировал.

— Я перестану быть куском плоти! Я превращусь в Книгу, в бессмертное произведение литературы. Есть ли судьба возвышенней и прекрасней?

Луизе стало очень страшно. Таким она Его еще никогда не видела.

— Ты погибнешь, — пролепетала она. — Тебя убьют.

Он пожал плечами.

— Разумеется. Великое литературное произведение может

закончиться только гибелью героя.

— Я люблю тебя. Тебя, а не литературного героя! — воскликнула Луиза совсем уж беспомощно, отлично понимая, что этот аргумент для Него ничего не значит.

Габриэле посмотрел на нее с жалостью и как-то очень просто, безо всякой аффектации сказал:

— Слушай, ты ведь единственная, кто знает меня настоящего. Что я такое без литературы? Маленький, испуганный человечек. Состарившийся бамбино. Театр одного актера, заискивающего перед публикой в надежде на аплодисменты. Если я превращу свою жизнь в великий роман, произойдет алхимическая трансмутация, дешевый металл превратится в чистое золото. А отними у меня литературу — и останется только крошечный Габриэле.

— Останешься ты. Тот, кого я люблю!

— Ты любишь лилипута, а я хочу быть великаном.

В тоне, которым это было сказано, звучала окончательность. Луиза поняла, что битва проиграна.

— Тогда послезавтра я поеду с тобой. Где ты — там и я. Если нам суждено погибнуть, то вместе.

— Мама за ручку поведет меня в школу? — засмеялся Он. — Исключено. Жди, когда я вызову тебя в Фиуме. Обещаю, что последняя глава Книги Моей Жизни будет захватывающей.

Луиза догадалась, почему Он ее с собой не берет. Если среди множества мужчин окажется одна-единственная женщина, на нее будут смотреть еще с большим интересом, чем на великого героя. Габриэле такого допустить не может.

Разгром был тотальным.

Жизнь кончена. Дальше — только литература.

Бумажный поцелуй

Три с половиной месяца Луиза ждала. Утром просыпалась с надеждой: сегодня, сегодня Он позовет ее! Шла за газетами, покупала все подряд.

О том, что происходит в Фиуме, писали каждый день. В синематографе перед сеансом показывали хронику, и там, пусть издали, был виден Габриэле. Он шел по улице, постукивая стеком, за ним тесной кучей офицеры, все выше ростом, вокруг беззвучно размахивающая руками толпа. Лица не разглядеть, только эспаньолку и черный кружок монокля. Досмотрев, Луиза выходила из зала, пропуская художественную картину, возвращалась к следующему показу. И так бессчетное количество раз. К вечеру надежда угасала, сжималась, и Луиза тоже съеживалась. Слава Габриэле ото дня ко дню росла: из всеитальянской стала всеевропейской, потом всемирной. Он будто увеличивался в размере, Он действительно превратился в великана. Она же становилась всё меньше и меньше. Габриэле не звал ее к себе, не писал, не подавал вестей. Забыл про нее. Удивляться нечему. Он ведь ребенок, а дети быстро забывают тех, кого не видят.

Чтобы забыться, Луиза часами играла Шопена, Листа, Берлиоза и много читала — только детские сказки, где происходят спасительные чудеса. Будто искала подсказку. И нашла ее, у Андерсена. Бедного Габриэле, как маленького Кая, обняла и поцеловала Снежная Королева Литература, у Него обледенело сердце, и Он позабыл свою Герду. Но Герда разыскала Кая, ее горячие слезы упали ему на грудь и растопили ледяную корку. Злые чары растаяли, Кай ожил.

Несколько раз Луиза уже была готова отправиться в Фиуме сама, без вызова, но разум останавливал. Делать этого ни в коем случае не следовало. Габриэле часто со смехом рассказывал, как Его преследовали оставленные женщины. Брезгливо морщился: «Нет ничего тошнотворней сгнившей любви, от нее несет протухшим яйцом». Если Он увидит ее, незваную, и поморщится, она умрет.