Эгопроза
Шрифт:
Но Луиза очень хорошо Его понимала. Габриэле придумал красивый финал для Книги Жизни и не желает от него отказываться. В развязке этого величественного произведения Герой гибнет за Италию. Он сказал: великое произведение способны оценить только потомки, современники слишком мелочны и приземлены.
От демаркационного рубежа до города было всего несколько километров, и машину снова без конца останавливали — теперь мятежники. Справа и слева были устроены пулеметные гнезда, из-за мешков с песком торчали орудийные стволы, у костров грелись легионеры. Лица
Луиза показывала пропуск, выпрошенный у Габриэле в одну из ласковых минут. Проверяющие почтительно смотрели на размашистую подпись. Один тененте даже поцеловал ее, предварительно икнув. Отсалютовал, продекламировал заплетающимся языком: «Грядет венчание, венчание со Смертью!» Лет двадцать ему было, не больше. В один из приездов Луиза попробовала воззвать к милосердию — стала говорить, что Габриэле погибнет не один, он утащит за собой на тот свет множество совсем юных, еще толком не живших мальчиков, а ведь это страшный грех, ибо сказано: «Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». «Именно — во глубине морской! — воскликнул Габриэле. — Самая красивая и печальная из сказок — про Гаммельнского Крысолова. Это я!»
Улицы города были пусты. Ни цветов, ни звуков музыки, ни смеха. Многие окна заложены кирпичом, оставлены только амбразуры. Полинявшие флаги, черные транспаранты, и на них в разных комбинациях слово Morte. «Италия или смерть», «Лучше смерть, чем бесчестье», «Плевать на смерть». Город-праздник превратился в город-похороны.
Вокруг дворца стояло оцепление из чернорубашечников, а ограду всю опутали колючей проволокой, чего раньше не было. Луизу это не удивило. Она знала из газет, что за последние недели порядки в Фиуме очень изменились. Не факт, что об этом знает Габриэле, витающий в своих лучезарных облаках. На то у нее и был расчет, самая последняя надежда: убрать лучезарность. Спустить Его с облаков на землю.
Больше всего Луиза боялась, что Габриэле откажется ее видеть, но слава богу этого не произошло. Он сам вышел к дверям, крикнул издали: «Пропустите ее, пропустите!»
Стиснул ее руки своими, в глазах слезы.
— Ты решила погибнуть вместе со мной? О, возлюбленная моей души! Finale нашей симфонии пленит и очарует Италию!
— Да. Что будет с тобой, то и будет со мной. Все равно мне без тебя жизни нет.
Он похож на больного птенца, подумала Луиза. Нос заострился, как клюв. Бородка и усы торчат, словно перья. И какой же Он маленький…
Но подавила жалость.
— Только ничего красивого в finale твоей симфонии не будет. Италия проводит тебя не аплодисментами, а свистом и шиканьем, — сказала она, когда они поднимались по лестнице. — Я привезла тебе итальянские газеты. Я знаю, что ваш Комитет общественной безопасности ввел цензуру и запретил всю не-фиуманскую прессу. Твой город Холокоста и Свободы потерял второй компонент. Теперь это просто Город Холокоста, так ведь?
Он
— Свобода нужна, когда у человека есть выбор. Когда выбор уже сделан, свобода ни к чему. Остаются только Честь и Чистота.
— Вот о чести и чистоте я и хотела с тобой поговорить.
Они вошли в комнату. Луиза достала папку из своего легкого саквояжа — в этот раз она не брала с собой нарядов. Зачем, если завтра всё кончится?
— Посмотри на заголовки. — Стала вынимать газетные вырезки, зачитывать. — «ГОРОД ПОГРОМОВ. В Фиуме вакханалия насилия — грабят и избивают славян».
— Комитет докладывал мне, что славяне устраивают акты саботажа. Пусть убираются, им в Городе Холокоста не место.
— «ТЮРЬМЫ ФИУМЕ ПЕРЕПОЛНЕНЫ».
— Комитет решил, что враждебные элементы должны быть изолированы. Но я не вынес ни одного смертного приговора. Мои руки чисты.
— Пишут, что твой Комитет безопасности творит ужасные вещи, и винят в них тебя.
— Пускай. Грязь к моему имени не пристанет. Оно воссияет в веках.
— А знаешь, какое имя у тебя останется в веках? На, полюбуйся.
На стол легла карикатура. Карлик в опереточном мундире напыщенно водружает себе на голову ночной горшок, из которого льются нечистоты. Подпись: «Принц Касторка».
— Почему «Il Principe Olio di Ricino»? — удивился Габриэле.
— А ты не знал? Твои подчиненные из Комитета тебе не рассказывают? У них любимая забава: каждого арестованного они насильно поят касторкой, чтоб у человека начался неудержимый понос. Потом изгаженного швыряют в камеру. Об этой милой традиции с отвращением пишут все газеты. Вот твои честь и чистота! То, от чего ты не отмоешься, если сегодня погибнешь. Но до истечения ультиматума остается полтора часа. Еще не поздно всё остановить! Объяви, что Фиуме соглашается на статус вольного города. Разгони этот гнусный комитет. Освободи заключенных. И ты увидишь: Италия вновь полюбит тебя. Это мерзкое прозвище все забудут!
— Христа толпа тоже закидывала грязью, — скорбно молвил Аннунцио. — Насмешливо называла «царем иудейским». Его распяли на позорной крестовине, но Он воскрес и воссиял в веках. Так будет и со мною. Через час начнется закат. Я полюбуюсь тем, как золотое солнце тонет в багровых водах. На землю опустится тьма. Ее озарят сполохи орудийных залпов, и вслед за солнцем уйдет в ночь Габриэле Д’Аннунцио. Оставь пустые, суетные речи, Луиза. Я велел поставить мне кресло на террасе. Там я и погибну. Если ты со мной — идем. Если нет — прощай.
— Конечно, я с тобой, — сказала Луиза.
На широком балконе, с которого Бард бессчетное количество раз выступал перед толпами, был накрыт стол. Вместо скатерти итальянский флаг. Бутылка шампанского. Коробка сигар. Тронообразное кресло с высокой резной спинкой.
— Это знамя, забрызганное моей кровью, станет священной реликвией. Наподобие Туринской Плащаницы. — Габриэле любовно погладил шелк. — Эй, принесите синьоре Баккара стул!
— Не нужно. Я постою сзади. Я — твоя тень, и большего мне не требуется.